В руках врага
Шрифт:
– Не полечу, гражданин адмирал?
– Не полетишь, гражданин коммандер. Гражданка член Комитета Рэнсом предложила прикомандировать тебя к ее штабу в качестве представителя военных при охране военнопленных до доставки их на Цербер.
– При охране… – Кэслет сжал кулаки и встретился с Тейсманом умоляющим взором. – Гражданин адмирал, мне кажется, что я плохо подхожу для таких обязанностей. У меня полностью отсутствует соответствующий опыт и нет ни малейшего представления о специфике работы в службах безопасности. Мне не доводилось служить даже в разведке флота. Наверняка многие наши офицеры подготовлены для осуществления надзора
Тейсман полностью разделял данную Кэслетом невысокую оценку своей квалификации как тюремщика, однако, не отводя глаз, покачал головой. Коммандер перевел взгляд на Ле Пика, который вздохнул и без тейсмановской язвительности, но с несомненным сочувствием в голосе пояснил:
– Боюсь, что гражданка член Комитета не согласится на другую кандидатуру.
Почувствовав, что Ле Пик, будучи представителем Комитета, относится к действиям Рэнсом с очевидным неодобрением, Кэслет задумался, понимает ли эта женщина, как навредила она своим поведением собственному делу.
Впрочем, как бы ни аукнулись выходки Рэнсом в отдаленном будущем, ему, Уорнеру Кэслету, едва ли удастся избежать ее гнева в ближайшем.
– Я все понял, сэр, – сказал он Ле Пику с тяжелым сердцем, и невеселое выражение лица народного комиссара заставило его проникнуться к Деннису странным сочувствием. – Я проинструктирую Ито к назначенному времени, двух-трех часов на это вполне хватит. Будете ли вы присутствовать при инструктаже, гражданин адмирал?
– Да. У меня есть такое намерение, – ответил Тейсман, встав из-за стола, и протянул коммандеру руку с печальной и предостерегающей улыбкой. – А пока вам стоит пойти и собрать вещи. Гражданин старшина Мэйнард уже оформляет командировочные документы; к тому времени, когда мы встретимся с Ито, все будет готово.
– Есть собрать вещи, гражданин адмирал, – ответил Кэслет.
Крепко пожав руку Тейсману и поклонившись Ле Пику, он направился к выходу, но задержался, поскольку адмирал прокашлялся.
– Не сомневаюсь, Ито все сделает как надо, однако мы с гражданином комиссаром Ле Пиком будем с нетерпением ждать вашего скорейшего возвращения. Есть основание полагать, что в ближайшие недели военная обстановка осложнится. И поскольку система будет нуждаться в каждом боевом офицере, мы просили гражданку члена Комитета не задерживать тебя надолго.
Светло-карие глаза Кэслета расширились: он понимал, как рисковало начальство, обращаясь к Рэнсом с подобной просьбой, и если мог ожидать чего-то в этом роде от Тейсмана, то самоотверженность комиссара его просто потрясла.
– Спасибо. Благодарю за заботу… вас обоих, – произнес он хриплым от волнения голосом.
– Не за что, гражданин коммандер, – отозвался Ле Пик, – мы относимся к тебе так, как ты того заслуживаешь.
– Все равно спасибо, сэр. Я вернусь при первой возможности.
– Я в этом уверен, Уорнер, – спокойно сказал Тейсман. – Удачного полета.
– Спасибо, гражданин адмирал.
Встретившись на прощание глазами со своим командиром, Кэслет поклонился и покинул каюту. Дверь за ним плавно затворилась. Оставшиеся наедине Томас Тейсман и Деннис Ле Пик молча переглянулись.
Глава 23
При строительстве «Цепеша» в типовой проект были внесены изменения, соответствующие роли, которую предстояло играть кораблю в составе сил Бюро государственной безопасности.
На первый взгляд такие доки казались чрезмерными, но когда катер, на котором он летел, оказался втянутым в одну из этих, похожих на гигантские пещеры, причальных емкостей, Уорнер увидел что же в ней располагалось. Там были три тяжелых штурмовых шаттла, каждый минимум в половину размера бота, бронированный и вооруженный под завязку.
При виде их Кэслет скривился, ибо прекрасно понимал: «Цепеш» не входит и не войдет в состав оперативных соединений Народного Флота; эти вооруженные до зубов шаттлы предназначены для боя не с врагами Народной Республики, а с врагами Комитета общественного спасения, что не одно и тоже. Их предназначение – проведение карательных операций на планетах самой Народной Республики. Конечно, можно было предположить, будто БГБ вооружается против собственных граждан по причине болезненной подозрительности, однако, положа руку на сердце, Уорнер не мог не признать, что у Комитета есть не только вымышленные, но и вполне реальные враги, склонные добиваться своих целей силой.
Последнее соображение ничуть не улучшило его настроения, равно как и встреча с дежурным по внутреннему причалу. Флотская традиция требовала по прибытии на корабль запросить разрешение подняться на борт, однако здесь, похоже, традиции были не в чести. Здесь у прибывшего тщательно проверяли документы, а процедуру идентификации проводили с таким видом, словно караул надеялся разоблачить пытающегося проникнуть на борт шпиона и расстрелять его на месте. Разумеется, Кэслет понимал, что проверка документов необходима, а формальное обращение за разрешением подняться на борт есть не более чем дань давней традиции, однако именно традиции и делали флот Флотом, а здешние вахты, с их наглыми, бесцеремонными охранниками вызывали у него раздражение. Им, впрочем, было плевать на то, какое впечатление производят они и их корабль на визитера.
Лейтенант, командир караула, подобно всему остальному экипажу бывший служащим госбезопасности, при виде флотского мундира Кэслета скривил губы: хотя Уорнер был старше его на два ранга, но это были флотские ранги. Кроме того, космос полнился слухами, и на борту «Цепеша» уже знали, что гражданин Кэслет впал в немилость у гражданки члена Комитета Рэнсом.
– Ты и есть Кэслет? – высокомерно процедил сквозь зубы лейтенант, небрежно протянув руку за удостоверением личности.
Кэслет понимал, что реагировать на вызывающее поведение мелкого хама не имеет смысла, однако грубость оказалась порывом ветра, раздувшим пламя его долго тлевшего гнева. В любом случае он уже ступал по тонкому льду и не ждал от будущего ничего хорошего, а стало быть, считал себя человеком, которому нечего терять.
Проигнорировав протянутую руку, Уорнер поставил свой вещевой мешок на палубу и воззрился на начальника караула ледяными светло-карими глазами. Губы Кэслета скривились, зубы обнажились в презрительной улыбке, больше походившей на хищный оскал.