В семье
Шрифт:
– С вашей стороны было очень любезно пригласить нас. Вот мы сейчас же и приехали!
Это был намек на давнишнюю вражду между двумя семействами.
Старуха в это время сошла уже на последние ступеньки. Зять живо бросился ей навстречу и потерся о ее щеки своим заросшим шерстью лицом, крича ей на ухо, так как она была глуха:
– Ну, как, мамаша, все в порядке? Все таким же молодцом, а?
Госпожа Бро, увидев живой и здоровой ту,
Старуха беспокойно и подозрительно, но все еще не говоря ни слова, оглядывала всех вокруг себя. Взгляд ее маленьких серых глаз, жесткий и пытливый, останавливался то на одном, то на другом, и в нем ясно читались мысли, неприятно смущавшие детей.
Караван сказал в виде пояснения:
– Она немножко прихворнула, но теперь она поправилась, совсем поправилась – не так ли, матушка?
Старуха, двинувшись дальше, ответила слабым голосом, словно доносящимся издалека:
– Это был просто обморок. Я все слышала.
Наступило смущенное молчание. Все прошли в столовую.
Потом принялись за обед, состряпанный в несколько минут.
Один лишь Бро сохранял свой апломб. Лицо его, похожее на лицо злой гориллы, подергивалось гримасами. Он отпускал двусмысленные словечки, явно смущавшие всех.
В передней поминутно звонил колокольчик, и растерянная Розалия вызывала Каравана, который спешил туда, бросив салфетку. Его шурин даже осведомился, не приемный ли день у него сегодня. Тот пробормотал в ответ:
– Нет, так, все по разным делам, всякие мелочи.
Потом принесли пакет. Караван рассеянно вскрыл его, и оттуда выглянули извещения с черной каймой. Покраснев до ушей, он снова завернул пачку карточек и сунул ее в карман. Впрочем, его мать этого не заметила: она пристально смотрела на свои часы, золоченое бильбоке которых покачивалось на камине. И тягостное смущение все нарастало среди ледяного молчания.
Наконец старуха повернула к дочери свое сморщенное лицо ведьмы и со злорадным огоньком в глазах сказала:
– В понедельник привези твою дочурку, я хочу ее повидать.
Госпожа Бро, просияв, воскликнула:
– Хорошо, мама!
А госпожа Караван-младшая побледнела и с досады чуть не лишилась чувств.
Мужчины между тем постепенно разговорились. По какому-то поводу между ними завязался спор о политике; Бро защищал идеи революционеров и коммунистов, бесновался,
– Собственность, милостивый государь, – это обкрадывание рабочего народа. Земля принадлежит всем. Наследство – это постыдная гнусность!
Но тут он вдруг смущенно запнулся, как человек, спохватившийся, что сказал глупость. Затем, уже более мягко, он прибавил:
– Впрочем, сейчас не время спорить об этом.
Дверь отворилась. Появился доктор Шене. В первую минуту он растерялся, но затем быстро овладел собой и подошел к старухе:
– А, мамаша! Сегодня вы уже молодцом? О, я это предвидел, поверьте! Вот только сейчас, поднимаясь по лестнице, я говорил себе: «Держу пари, что старушка наша уже на ногах». – И он легонько похлопал ее по спине. – Она крепка, как Новый мост. Она еще нас переживет, вот увидите.
Он уселся, взял кофе, который ему предложили, и тотчас же вмешался в разговор обоих мужчин, поддерживая Бро, так как он и сам принимал некоторое участие в Коммуне.
Старуха, почувствовав усталость, захотела уйти. Караван поспешил к ней. Она пристально посмотрела ему в глаза и сказала:
– Сейчас же отнеси наверх мой комод и часы.
Затем, после того как он, заикаясь, пролепетал: «Хорошо, мама», – она взяла под руку дочь и вышла с нею.
Супруги Караван остались на месте, растерянные, безмолвные и оглушенные обрушившимся на них ужасным несчастьем, между тем как Бро потирал руки, прихлебывая свой кофе.
Вдруг госпожа Караван, обезумев от гнева, накинулась на него с воплями:
– Вы – вор, мошенник, негодяй, я плюю в вашу гнусную рожу, я вам… я вас…
Она задыхалась, не находя слов. А он, посмеиваясь, пил кофе.
Тут как раз вернулась его жена, и госпожа Караван набросилась теперь на невестку. Обе женщины – одна с огромным, страшным животом, другая худая, эпилептического вида, с трясущимися руками, не своим голосом крича во все горло, – осыпали друг друга градом ругательств.
Вмешались Шене и Бро, и последний, подталкивая свою половину за плечи, выпроводил ее из комнаты, крича:
– Перестань, дура, ты уж слишком разошлась.
Слышно было, как они на улице, удаляясь, все еще перебранивались.
Доктор Шене тоже ретировался.
Супруги остались наедине.
Тогда, обливаясь холодным потом, Караван упал на стул, шепча:
– Что же я скажу теперь своему начальнику?