В сердце моем
Шрифт:
Теперь, когда будущее больше не сулило исполнения желаний, все преграды рухнули. Встревоженная, испуганная или несчастная девушка мечтает о любви, ищет в ней утешения; мужчина, у которого отнято будущее и возможность обеспечить любимую девушку, ищет приключений.
В беде одиночество воспринимается особенно остро, оно толкает мужчин и женщин друг к другу, им хочется дружеского участия, ласки, - и отсюда до близости один шаг.
Тот, кто раньше противился, - уступал. За тюками кожи, за перегородками люди спасались на время от одиночества. Объятие
Мастеров, которых отделял от рабочих барьер власти, страшила бедность. Они тщательно изучали в газетах отчеты о скачках и, собравшись с духом, делали последние бесплодные попытки избежать надвигающейся нужды. Они часто склонялись над моим телефоном в конторе, неуверенность, сомнение, жадность и страх отражались на их лицах, когда они выкрикивали:
– Десять шиллингов на "Сынка"... Да, в первом забеге... Да, да... Хотя подожди... Вот что, - пускай будет фунт... Да... фунт... на "Сынка"... и еще фунт на "Опекуна" в третьем... Понял?..
Если лошадь, которую они называли, не приходила первой, лица их становились непроницаемы. Словно стараясь отделаться от какой-то неловкости и чувства вины, они энергичной походкой прохаживались по цеху, резким тоном отдавали приказания.
Когда мастера собирались вместе, они бранили Фулшэма за плохое руководство. Его одного они обвиняли в случившемся, не желая видеть причин, заложенных в самой системе.
– Еще шесть месяцев назад я предвидел, что дело кончится крахом. Если бы он меня послушал, все было бы в порядке.
– Ремень соскочил, мистер Робинсон, - прервала его работница.
Теперь это не имело значения.
– К черту ремень!
В припадке острого раздражения мастера вдруг начинали воровать. Они набивали сумки для завтрака подошвенной кожей, но вскоре поняли, что это бессмысленно:
– Кожей сыт не будешь!
Когда на фабрику пришел ликвидатор и стало известно, что это последний день фирмы, напряжение и тревога внезапно исчезли. Неожиданное веселье охватило рабочих и работниц, словно в цеха пришел вдруг праздник.
Между остановившимися машинами замелькали танцующие пары, девушки, напевая песенки, закружились перед улыбающимися кавалерами, которые подергивали плечами в такт воображаемой музыке.
Ликвидатор фирмы взирал на все это благосклонно - так смотрят на сцену, где разворачивается последнее действие хорошо знакомой пьесы.
Это был крупный человек с кудрявой головой. На нем был темно-синий костюм и новые ботинки, взятые, видимо, со склада другой обанкротившейся компании, где он уже совершил обряд погребения. Проходя по фабрике, он добродушно улыбался и давал стандартные указания, с видом аукционера, повторяющего правила торга:
– Все мужчины и женщины, за исключением старших служащих, прекращают работу сегодня вечером. Проверьте свои станки, они должны быть в исправности. Вы отвечаете за каждую пару обуви. Сейчас продолжайте работу, как обычно. Составьте список оборудования, за которое отвечаете.
Никто его не
– Это что - постоянная ваша работа?
– спросил я.
– Да. Больше я ничего не делаю - хожу с фабрики на фабрику и ликвидирую. Никогда мои дела не шли так хорошо, как сейчас.
– Вам, наверно, приходится видеть много человеческого горя, - сказал я, заметив его снисходительное отношение к рабочим.
– Нет, - ответил ликвидатор.
– Ничего я не вижу. Понимаете ли наступает время, когда тебе уже на все наплевать.
И он стал рассказывать о своей работе, назвал еще с полдюжины фабрик, ожидающих его услуг, упомянул, что владельцы предприятий редко терпят убытки:
– Владельцы обычно неплохо обеспечивают себя, припрятывают кое-что из имущества, - говорил он, - жены их за один день становятся богачками, а когда времена исправляются, глядишь, они снова на коне. Вот ваш хозяин, как я слышал, настоящий ротозей - разорился всерьез. Я предполагал, что он устроил свои дела, прежде чем пригласить меня, но, оказывается, ничего подобного. Трудно понять некоторых людей.
Во время нашей беседы появился Фулшэм с тяжелым чемоданом. Он поставил его на пол и только тогда огляделся по сторонам. У него были очень усталые глаза. Он похудел, щеки его - прежде упругие и гладкие, свидетельствовавшие о регулярном питании и правильном сне, - теперь обвисли, как резиновые шары, из которых выпустили воздух.
Он подошел к нам, поздоровался с ликвидатором и, глядя прямо на него, спросил:
– Сведения, которые я вам сообщил, правильны?
– Да. Я составил список служащих, которые останутся работать еще неделю-две. У вас на складе гораздо больше товара, чем я ожидал. Остался большой запас. Надо думать, вы сможете заплатить по восемь шиллингов за каждый фунт.
Фулшэм не ответил. Он еще не знал тогда, что через несколько недель поступит на должность ночного сторожа в фирму, которой, помог когда-то своими заказами встать на ноги.
Должно быть, неясное предчувствие этого будущего отделило Фулшэма от мира владельцев и ликвидаторов; он отошел к скамьям, где собрались рабочие. Они окружили его, словно догадались, что он пострадал от краха не меньше, чем они, и хотели предложить ему поддержку и товарищеское участие.
– Я вот что думаю, Билл, - надо нам выпить всем вместе на прощанье, сказал Фулшэм одному из рабочих.
– Созови-ка всех вниз, хорошо, Билл?
Билл побежал наверх, а Фулшэм раскрыл чемодан, вынул из него бутылки и выстроил в ряд на скамье.
– Достань какие-нибудь кружки, Гарри, или чашки - что найдется.
– Он обернулся ко мне.
– Нет ли у вас в конторе чашек?
– Сейчас принесу, - ответил я.
Девушки бежали вниз из машинного зала, шли заготовщики, оставив свои скамьи, закройщики. Люди несли жестяные кружки, надтреснутые чашки, консервные банки, которыми пользовались для питья. Все окружили Фулшэма, который с видимым волнением следил за всем происходящим.