В случае беды
Шрифт:
— Говорит инспектор Тишауэр, мэтр. Мой сменщик, сдавая ночное дежурство, наказал мне известить вас, если…
— Да, да. Что случилось?
— Вы ведь справлялись об Иветте Моде, верно? Двадцать лет, уроженка Лиона. Та самая, что в прошлом году…
— Да.
Я замер затаив дыхание.
— Ее зарезали
Преступник, пробродив несколько часов по кварталу, сам явился в полицейский участок на улице Лакордера. На место происшествия выехала оперативная машина, и жертву обнаружили в указанном им номере. Убийца, разнорабочий по фамилии Мазетти, полностью во всем признался.
Понедельник, 26 декабря.
Остальное я узнал уже потом: случившимся продолжают заниматься газеты, где моя фамилия набрана крупным шрифтом. Я мог бы этого избежать. Мой коллега Лучани позвонил мне, как только ему поручили защищать обвиняемого.
Мазетти, которому безразлично, что с ним станет, ограничился тем, что указал в списке адвокатов, предложенных ему следователем, первую попавшуюся фамилию с итальянским звучанием. Лучани интересовался, следует ли ему принять меры, чтобы мое имя не упоминалось. Я ответил «нет».
Иветту нашли голой на узкой железной кровати, под левой грудью у нее была рана. Я съездил туда. Видел ее до того, как труп увезли. Видел комнату.
Видел гостиницу с лестницами, где кишели мужчины, нагонявшие на нее страх.
Я видел Мазетти, мы посмотрели друг на друга, и я отвел глаза: на лице у него не было ни тени сожаления.
Полицейским, следователю, своему адвокату он твердил одно:
— Она пришла. Я умолял ее остаться и, когда она решила уйти, помешал этому.
Значит, она пыталась-таки вернуться на Орлеанскую набережную.
Ей самой захотелось на набережную
Хоронили Иветту мы с Жаниной, потому что семья покойной, извещенная телеграммой, не подала признаков жизни.
— Что делать с ее вещами?
Я ответил Жанине: «Не знаю — и разрешил, если она захочет, взять их себе.
Побеседовал со следователем и предупредил, что, не имея возможности взять на себя защиту Мазетти, как мне хотелось бы, выступлю свидетелем на суде.
Это его удивило. Все смотрят на меня так, словно отказываются что-либо понимать. Вивиана — тоже.
Когда я вернулся с похорон, она, хоть и не веря в успех, все-таки предложила:
— Ты не находишь, что тебе пошло бы на пользу уехать на несколько дней из Парижа?
Я ответил согласием.
— Куда хочешь поехать? — полюбопытствовала она, удивленная столь легкой победой.
— Разве ты не забронировала номер в Канне?
— Когда рассчитываешь отправиться?
— Первым же поездом.
— Нынче вечером?
— Идет.
У меня нет к ней даже ненависти. Рядом она со мной или далеко, говорит или молчит, воображая, что по-прежнему распоряжается нашей судьбой, — не важно. Для меня она перестала существовать.
«В случае беды… — написал я где-то выше.
Коллега Лучани, которому я пошлю это досье, почерпнет «в нем, может быть, аргументы для того, чтобы добиться оправдания Мазетти или хотя бы избавить его от слишком строгого наказания.
А я буду по-прежнему защищать всякую сволочь.