В степи опаленной
Шрифт:
Что же я вытащил?
Я держал свое обретение за края жестянки, как взял с самого начала, пальцами обеих рук. Немецкая мина? Но я знаю их системы. Может быть, это новая, неизвестного образца? Но если это мина, то она взорвалась бы при первом моем прикосновении к ней. А я держу ее в руках, и ничего страшного не происходит. Может быть, это часть, деталь чего-нибудь? Отнесу-ка эту штуку на КП, покажу, глядишь, кто-нибудь разъяснит.
Скользя по мокрой глине откоса, я спустился, вернее - почти скатился на подошвах в овраг. И сразу увидел несколько наших саперов с лопатами в руках, идущих, видимо, на какую-то работу, впереди них шагал лейтенант - командир полкового саперного
– Слушай!
– обратился я к нему, держа перед собой на вытянутых руках так заинтриговавшее меня приобретение.
– Что это такое? Взгляни!
Лейтенант глянул - и переменился в лице, даже побледнел мгновенно. И закричал:
– Брось! Брось сейчас же!..
Куда бы бросить? Я увидел чуть в стороне, на дне оврага, воронку от немецкого снаряда, заполненную дождевой водой. Размахнувшись, швырнул непонятную гирьку туда.
– Ложись!!!
– ударил меня в уши крик лейтенанта. Я плюхнулся на мокрую, холодную траву, слыша, как одновременно со мной бросаются на землю и саперы во главе со своим командиром. Я замер, ожидая взрыва.
Бежали секунды - одна, другая, третья...
Но взрыва не последовало.
Я поднялся. Увидел, что поднялись и саперы.
– Слушай!
– обратился я к лейтенанту.
– Что за штуку я держал в руках?
– Смерть ты свою держал или вечную инвалидность, никак не меньше!
– в сердцах бросил лейтенант, присовокупив к этим объяснениям несколько выразительных слов, которые в печати никак нельзя воспроизвести.
– Ты понимаешь, что вытянул?
– кипятился лейтенант.
– Это последнее немецкое изобретение - противопехотная мина, которая ставится с самолета. Они ее только сейчас применили. Оболочка сделана нарочно тяжелой, чугунной. Таких мин заряжают немцы в контейнер множество, и когда мина падает, она набирает сильную инерцию, и если земля не очень твердая - вбивается в нее. А затем подкарауливает, кто из наших на нее наступит.
– Почему же она не взорвалась сразу, как только я до нее дотронулся?
– Потому что потянул, а не нажал. Вот если бы надавил на жестянку - тут бы рвануло! Таков инженерный расчет.
Вот после этих разъяснений саперного лейтенанта, и то не сразу, а когда под воздействием его слов поработало мое воображение, мне стало не по себе.
Этого испытания на везение моей судьбе, видимо, показалось мало. В тот же день она уготовила мне еще одно.
Вечером всех нас, штабных, Берестов послал в батальоны - проверять, как ведется наблюдение за противником в ночное время, высока ли бдительность. Из-за пасмури стемнело рано, но начальник штаба приказал начать проверку не раньше полуночи - когда начинается самое глухое время, а сон схватывает уже крепко. За мной пришел присланный из батальона связной, который, как и подразумевалось, хорошо знает дорогу туда. Связным, присланным за мной, был солдат-узбек лет сорока, в туго натянутой пилотке, сидящей прямо, как тюбетейка, в длинной шинели.
– Дорогу хорошо знаете?
– спросил я его.
– Хорошо, хорошо. Ходил!
– ответил он, с трудом произнося русские слова.
– Ну, коль хорошо - то пошли!
– скомандовал я, уже на ходу набрасывая прихваченную в последний момент плащ-палатку: дождь кончился, но было сыро и зябко.
Долго шли оврагом, лощиной, потом темным полем, по спутанным, мокрым хлебам - стебли цеплялись за ноги, мешали идти, словно протестовали против того, что мы топчем их.
Перешли хлебное поле, идти стало легче - под ногами была только низкорослая трава. На ее темном фоне перед нами что-то забелело - крупное, неподвижное. Подошли ближе. Пара белых лошадей, стремительно
Какая надобность была гнать на виду у противника?
Почему пушка до сих пор стоит так? Где же остальные бойцы расчета? Может быть, и они убиты? Где-то рядом лежат? И нашего ли полка эта сорокапятка?
Но где, у кого в этот час мог я найти ответ на эти вопросы? Может быть, узнаю потом... А о пушке - вернусь, Берестову доложу.
– Пошли!
– сказал я связному. И вздрогнул от мысли: видеть смерть для всех нас стало уже бытом. Для меня это случилось еще до того, как попал на фронт, стало бытом еще в блокадном Ленинграде. Может быть, потому я относительно безболезненно переношу самые ужасные картины войны...
...Снова шагаем по влажной, прилегшей после недавнего дождя траве, шагаем все медленнее. Похоже, мой провожатый почувствовал себя нерешительно. Не сбился ли он с пути? Не мудрено сбиться - темень какая!
Прямо перед нами, оставляя за собой на фоне темного беззвездного неба тускло-огнистый прочерк, взлетает красная ракета. Она описывает над нами дугу и падает где-то позади. Ракета, ясно, немецкая. Но почему она выстрелена с такого близкого к нам расстояния? Не вышли ли мы между своих позиций ненароком на ничейную полосу? Немцы услышали и дали ракету...
– Стой!
– говорю связному вполголоса. Но он, кажется, не слышит, продолжает идти. Прибавляю шагу, чтобы остановить, но в этот момент впереди, там, откуда взлетала ракета, хлопает гулкий в ночной тишине винтовочный выстрел. И оттуда же злобно рыкнул пулемет. Бросаюсь в траву, лицом касаюсь холодных стеблей, держащих на себе дождевую влагу. Пулемет смолкает. Вскакиваю. Где же связной? Кричать? Но на голос немцы сразу же откроют огонь. Может быть, ранило, убило беднягу? А может, он просто залег, как и я, чтобы уберечься от шальной пули? Искать связного сейчас трудно, почти невозможно. Подожду. Может быть, обнаружится сам.
Жду минуту, другую, третью, десятую... Связного все нет. Ничего не поделаешь, надо продолжать путь одному, найти батальонное КП, сообщить, что связной пропал.
Жду еще несколько минут. Кажется, я действительно на нейтралке. Связной не сориентировался, как надо, а я, дурак, полностью понадеялся на него... Дальше ждать бессмысленно. Надо поворачивать обратно, к своим!
Согнувшись, чтобы быть менее заметным, иду в обратном направлении, стараясь ступать как можно тише. Худо будет, если немцы услышат мои шаги...
Делаю еще десяток, другой, сотню шагов. И камнем падаю на землю: по мне ударили, причем длинной очередью, из автомата. Это же по мне свои бьют. Я оказался меж двух огней! Кричу:
– Не стреляйте! Свой!
Отклика нет. Но и не стреляют. Поднимаюсь, уверенно иду навстречу настороженному молчанию.
Вот и окоп. В нем три или четыре бойца. Один из них сразу узнал меня: он был связным при штабе полка. Сердце мое окончательно становится на место: это тот самый батальон, в который я направлялся. Только шел я с тыла, а пришел с фронта, со стороны противника.