В тихом омуте...
Шрифт:
Лева Лейкинд был одним из Гулиных мужей и, кажется, неплохим пластическим хирургам. Этот совершенно не правильный московский еврей гекалитрами дул чистейший медицинский спирт, тащился только от “Лэд Зеппелина” и принципиально женился не на соплеменницах, а на самых отъявленных, самых отпетых “шик-сах”. В его обширной коллекции, кроме татарки Гули, были еще кореянка Соня, казашка Айгуль и мулатка, имя которой я напрочь забыла.
В Москве Лева был один как перст – часть его родни осела в Израиле, часть – в Америке, где-то под Чикаго. Несколько раз мы выпивали
Я чем-то нравилась ему, он даже пару раз подвез меня в Бибирево и даже дал уговорить себя на кофе.
Но дальше кофе дело не пошло. И когда в следующий (и последний) раз я оказалась на попойке в его запущенной квартире на проспекте Вернадского, суть его интереса ко мне всплыла сама собой.
Он, как всегда, исподтишка наблюдал за мной целый вечер, а потом сказал: “Все-таки ты мне нравишься, мать”.
Я не могла с легким сердцем сказать того же – Лева был не в моем вкусе: чудовищно густая копна черных проволочных волос, синий от щетины, всегда наспех выбритый подбородок, слишком тонкие немужские пальцы и горбатый нос, Эверестом возвышающийся над всей остальной плоскостью лица.
Но, в конце концов, не так уж часто я слышала в своей жизни “ты мне нравишься”. И ради одного этого была готова переспать с ним на той же продавленной кушетке, на которой мы угнездились вместе с водкой.
Но следующая тирада не оставила во мне никаких сомнений:
– Знаешь, я бы поработал с твоим лицом, и отдаю на отсечение свои несчастные гениталии – нам обязательно удалось бы что-то проявить.
– Да? – глупо сказала я.
– Никаких сомнений! Это как кусок камня, в котором определенно что-то есть… Или как кусок глины, который нужно размять. Роден был бы счастлив, не говоря уже о Микеланджело.
– Это ты-то Микеланджело? – сглотнув обиду, усомнилась я.
– В некотором роде. Профессия обязывает. Так сказать, професьон де фуа.
– Тогда, может быть, начнешь с себя?
– Сапожник без сапог, ты же знаешь. И потом, женщинам нравится этот вопиющий семитский вариант внешности.
– Не могу быть с ними солидарной.
– А я и не настаиваю.
Мы чокнулись, допили водку, закусили ее маринованным чесноком, водившемся в доме Левы в угрожающих количествах, и расстались навсегда.
…Обо всем этом я вспомнила сейчас, сидя на ковре в комнате Гулиных старших детей.
И подумала – почему нет? Деньги у меня были, а другого выхода не было. И как только это решение пришло, я сразу почувствовала, что смертельно хочу спать. В конце концов, я заслужила это. Хотя бы потому, что осталась жива.
…Я проснулась очень поздно и сначала долго не могла понять, где я нахожусь. Прямо в лицо мне смотрела жизнерадостная зеленая сороконожка из плюща, а бок подпирал видавший виды Санта-Клаус с лицом грузчика из овощного магазина. Я положила руку ему на голову, и тотчас же в носу у него замигала лампочка и из чрева исторглась громкая мелодия рождественской песенки “Джингл
На полу все еще валялись листки из альбома со следами моих размышлений. И даже сейчас они показались мне смешными, следовательно, какое-то рациональное зерно в них было.
И тут раздался требовательный звонок в дверь, эхом прокатившийся по пустой квартире. Я слышала, как Гуля открывает дверь и с кем-то полушепотом говорит. Исписанные бумажки, валявшиеся на полу, лезли мне в глаза, но я даже не могла пошевелиться, чтобы собрать их. Обливаясь потом, я накрылась одеялом с головой и, оцепенев, ждала, когда наконец они откроют дверь и войдут в комнату.
Ну все. Вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец, Конечно же, они нашли мои старые записные книжки – да мало ли, чего они там нашли… И вычислили людей, к которым я могу податься – их не так уж много этих людей… Нужно же было быть такой дурой, чтобы остаться здесь… И хорошо, если это доблестная милиция. А если нет?
Я зажала зубами уголок подушки, чтобы не закричать.
Ладно, чего ждете, пора и честь знать.
Но секунды складывались в минуты, а никто не входил. Просто ждать дальше было невозможно.
Я быстро оделась и отправилась на кухню, никого так и не встретив по дороге.
Гуля сидела в кресле-качалке и читала Кортасара.
– Хорошая вещь, – облизывая пересохшие губы, выдавала из себя я, – доброе утро.
– Прелестная, – не поднимая головы, ответила Гуля, – особенно “Игра в классики”.
– Да нет, я о кресле. В нем можно спокойно умереть. Сколько стоит?
– Не знаю. Это Кал Калыч привез, наш банановый король. Как спала?
– Божественно, – честно призналась я, – а кто приходил?
Независимей, независимей нужно задавать такие вопросы. Наука тебе на будущее.
– Да нянька за деньгами заезжала. Говорит, кончились у них. Сама, должно быть, их и профукала в преферанс.
– И дала?
– Дала, а что делать. Сообрази чего-нибудь пожрать, если хочешь. Мы уже позавтракали.
"Мы” относилось к ней и малышу.
Есть мне не хотелось, я согрела себе чаю и, обжигаясь, быстро выпила его.
– Неважно ты выглядишь при свете дня, – заметила честная Гуля.
– Не всем же на подиумах блистать. Как твои мужья-то поживают? – Впрямую спросить о Леве я не решилась.
– Пес их знает. Деньги исправно подгоняют и не докучают лишний раз. Это самое главное.
– Забавные у вас отношения… Особенно этот мне нравился. Лева, кажется… Он-то как?
– Лейкинд, что ли? Живет, что ему сделается. Вот в прошлый раз фаршированную щуку притаранил. Я ее нянькам скормила. Он в Штаты собирается на ПМЖ. Вроде работу ему предлагают. Может, уехал уже. Он ведь у нас такой – жидочек смирный, не худой, не жирный.
Я с трудом подавила возглас разочарования. Так все относительно хорошо просчитать и так бездарно провалиться. Но, может быть, я еще успею. Может быть…