В тихом омуте...
Шрифт:
– А если я не знаю телефон – это что-то меняет? – сказал Влас, осторожно подбирая слова.
– В общем, ничего не меняет. Нам придется убрать этого вашего Грека и не получить за это ни копейки. Так сказать, благотворительная акция.
– А зачем тогда вообще убивать, если уж мы решили выйти из дела? Зачем лишний риск?
– Я хочу подстраховаться. Ты не против, чтобы мы были соучастниками не только в постели? Чувства имеют тенденцию быстрее стариться и умирать естественной смертью, а вот память о совместно приведенном в исполнение приговоре остается надолго. У нас будет лишний повод держаться друг друга хотя бы первое время.
Неужели эти дикие вещи
– Неплохо придумано, удивляюсь твоей железобетонной выдержке, – оценил Влас. Скорее всего он придерживался Венькиных взглядов на психологию серийных убийц.
– А если мы получим за это бабки, будет вообще великолепно, – подпустила я профессиональной алчности, – это улучшит мое пищеварение. Так, может быть, ты знаешь телефон, по которому нужно звонить после выполнения заказа?
– Похоже, что знаю. Запоминай: ледовое побоище, Фултонская речь Черчилля и еще, кажется, убийство Кеннеди.
– Это еще что за дерьмо? – удивилась я.
– Лихо, правда? – возрадовался Влас. – А все потому, что у Сирина не было слепой памяти на цифры, это был его единственный недостаток. Он запоминал их опосредованно, когда выстраивал логические цепочки. Например, восстание Роберта Кета, тебе это ни о чем не говорит?
– Совершенно ни о чем.
– А между прочим, это первые цифры одного из телефонов. Восстание произошло в 1549 году, отбрасываем единицу, получается 549. Я специально интересовался, у него был справочник для подобных вещей, он составлял целые комбинации. Так вот – восстание Роберта Кета, Карибский кризис и, допустим, казнь Марии Стюарт. Ну, что скажешь? Здесь, между прочим, как раз семь цифр.
С Карибским кризисом я ошиблась на год, в память о многострадальной Марии Стюарт остался лишь пасьянс, который любил раскладывать Нимотси, – при всем желании я не могла составить цифр телефонного номера. О чем и сказала Власу.
– Учись, пока я жив, – снисходительно ухмыльнулся Влас, – первые цифры ты знаешь: 549. Карибский кризис – это 1962 год. Так что получаем 549-62. Стюарт казнили в 1587 году. Итого – 549-62-87. Ну, как?
– Да ты энциклопедист! Что насчет последнего телефона?
– А вот отгадай! – веселился просвещенный Влас. – Я уже сказал тебе: ледовое побоище, фултонская речь Черчилля и убийство Кеннеди.
– Ладно, ладно, я тебе верю. Теперь нам нужно заняться трупом.
– В каком смысле? – Влас сразу помрачнел. – Завернуть в ковер и вынести к мусорным бачкам?
– Ну, для начала его надо сфотографировать – ты ведь профессиональный фотограф и можешь сделать все в лучшем виде. Мне нужно получать деньги, и вещественное доказательство и снимок в семейный альбом не помешают. Ведь Сирии – это не та фигура, об убийстве которого дадут сообщение в вечерних новостях. Ты можешь сделать это крупным планом, – сказала я, едва сдерживая тошноту, – и художественно.
– Это я могу, – погонял желваки Влас, – ну, а ты чем займешься?
– Подотру
Это сработало. Влас, ставший совсем ручным и охотно подчинившийся, так же, как и я когда-то, приступил к работе.
Так же легко я убедила Власа тотчас же проявить пленку и отпечатать фотографии – это была моя маленькая хитрость, мне было необходимо запомнить весь технологический процесс печатания фотографий, о котором я имела смутное представление. Я не мешала Власу проявлять профессиональное рвение, я только старалась в точности запомнить все его манипуляции с реактивами. Сначала я это делала исподтишка, а потом мне в голову пришла счастливая мысль: нужно интересоваться открыто, это польстит профессиональному самолюбию моего криминального фотографа. Я даже засунула палец в рот от восхищения – эдакая любопытствующая целлулоидная Барби с мелким шрифтом на ценнике – “Сделано в Китае”, упрощенная до максимума. И даже спросила у него что-то нелепое, перепутав буквы в названии эмульсии – безмозгло-мило по-женски перепутав, – и он пустился в пространные снисходительные объяснения. И даже прочел мне маленькую лекцию о преимуществах профессиональной оптики. Влас оказался сущим фанатом, что никак не вязалось с его жгучим постельным темпераментом. Это опрокидывало мои представления о том, что плейбой, коллекционирующий телок в кафе, – это тоже профессия, и притом основная, когда ни на что другое не хватает ни сил, ни времени.
Наконец Влас проявил фотографии – они плавали в кюветке, медленно отдавая на растерзание моим жадным испуганным глазам контуры будущих снимков.
…Изуродованная голова Сирина на фотографиях была такой же привлекательной, как и натюрморты малых голландцев. Во всяком случае, смерть, ставшая предметом искусства, перестала быть настоящей и была даже более привлекательной, чем жизнь в тридцатиметровой клетке панельного дома.
– Ну как? – раздувая ноздри от гордости, спросил Влас.
– Божественно. Эстетская штучка, – зацокала я языком, – но меня могут обвинить в подтасовке фактов: слишком уж красиво, чтобы быть настоящим.
– А я вообще эстет, – Влас обнял меня на глазах у невидящего трупа, – иначе не подсел бы к тебе в этой кафешке. Я еще тебя нащелкаю, и ты поймешь… Сделаю шикарное “ню”, прибалтийская школа отдыхает. Представляешь – ты за матовым стеклом, голая, контуры не видны, есть только четкое изображение соска, прижатого к стеклу. Ну как?
– С ума сойти. А теперь помоги мне.
Я должна была сделать это, и я сделала. Едва не теряя сознание от отвращения, я обшарила карманы Сирина, достала связку ключей, документы и записную книжку.
– Что за ключи? – спросила я Власа, поболтав связкой в воздухе.
– Этот, длинный, с бородкой, – от московской квартиры. Английский – от нашего временного пристанища, у меня такой же… Об остальных я ничего не знаю.
– Ладно, выясним по ходу пьесы.
Мы перетянули труп в дальний угол комнаты – причем Влас, испытывавший, как оказалось, к мертвому Сирину чувства не большие, чем к раздавленной колесом мыши-полевке, взял его за голову. Мне достались ноги, обутые в стоптанные советские ботинки: ни дать ни взять сотрудник оборонного КБ, уволенный по сокращению штатов. После этого я сняла снимки Грека и все записи со стены, протерла ручки мокрой тряпкой и прикрыла дверь.