В ту ночь, готовясь умирать...
Шрифт:
— Люблю умные речи. О калыме — что могу сказать? Вот шапочник, мой сосед. Ба-альшой мастер своего дела! Был бы материал да фининспектор в отпуске, так он не только на головы горцев, — на все телеграфные столбы нахлобучил бы зимой теплые папахи, а кепки — летом. Так вот, мой сосед за свою дочь получил очень приличный калым. И я хочу не меньше потому, что разве можно сравнить мой светлячок с его безрогой козой?!
— Не будем отвлекаться, почтенный. Если перевести на деньги, сколько будет?
— Вах, остапируллах! Как можно калым переводить
— А как положено у людей?
— В разное время по-разному. Как говорится, время самый праведный судья. Утром одна цена, в обед — другая, а под вечер — третья. Помню, до войны, чем выше у девушки образование, тем больше давали калым.
— А теперь что?
— Разве не знаете? Теперь обратный процесс идет, как это сказал один мудрец: «А все-таки она вертится». В цене поднимается девушка совершенно без образования. Только где такую найдешь теперь? А у моей дочери только среднее образование. Это надо учесть, почтенный…
— Хорошо, Мастер. Я человек не скупой, и племянник мой не самый бедный. Сколько?
— Спроси у соседа.
— Разве я у соседа сватаю дочь для своего Айдамира?..
— Кого-кого?! Айдамира с паровоза?! Знаю! Видел! у него лишней пары брюк нет, зимой и летом всегда в одной форме ходит!
— Не веришь моему слову? Дадим калым такой же, как сосед твой получил, понимаешь?
— Не понимаю! Я уже отказал Айдамиру!
— А теперь надо согласиться потому, что…
Кичи-Калайчи замолк: в дверях показалась Баканай. Личико серьезное, брови в одну линию сошлись, кулачки сжаты. Дробно постукивая туфлями на платформе, девушка проходит мимо свата и прямо обращается к отцу:
— Не вижу, не слышу и знать не хочу. Никого! Тем более — Айдамира! Отец, ты же сам говорил: «Он гол как сокол, доченька! Другие в рейс едут с одним чемоданчиком, а из рейса — носильщика с тележкой берут, а у этого в руках все тот же чемоданчик, да и тот гремит, как барабан!» Сам дразнил его: «Садись на бункер, держись за блин!» А теперь?
— Слышал, кунак, как девочка мне вторит? Цыц, лягушонок! Когда старшие говорят — знай свое место и помалкивай!
Сундучник, напуганный решительностью своей всегда покорной дочери, растопырил руки, словно загонял в дом непослушного цыпленка:
— Спрячь свое бесстыжее лицо!
— В зеркало не смотрюсь, какое у меня лицо — не видела, не знаю. Никого не люблю, а вашего Айдамира — больше всех! Сказала, умру, значит, умру, только попробуй выдать меня замуж!
У сундучника шрам на лице задергался, а глаза стали как перегоревшие лампочки. Такой упрямой свою дочь
— Вот так так! То грозилась сбежать с ним, голодранцем, а теперь по-новому запела: «Умру, умру!..» У тебя отец есть или нет? Когда он прикажет — тогда и умрешь! Поняла? А сейчас сделаешь, как я велю. Пока еще я в доме хозяин. Я!
— Отец! — Баканай подбегает к сундучнику и падает перед ним на колени. — Родной, дорогой, не выдавай меня за Айдамира! Даже имени не могу слышать спокойно — дрожь колотит!
— Замолчи! — сундучник заткнул уши обеими руками. — Как ты смеешь позорить племянника при его почтенном дяде! Что он об нас подумает?
— А чего тут думать? — поднимается с места Кичи-Калайчи. — Того, что увидел-услышал, вполне достаточно. Значит, — не судьба быть сватом моего Айдамира. Прощайте!.. — Степенно поклонившись, старик не спеша направляется к воротам. Если б хоть раз оглянулся, увидел: и отец и дочь перепуганы. Отец — тем что с каждым шагом уходит за ворота щедрый калым. Дочь — тем что не переиграла ли она лишку.
Мастер отталкивает руку дочери и спешит следом за гостем.
— Куда же вы? Зачем так сразу? — Мастер забегает вперед и встает в воротах, как распятый, потом бережно подхватывает Кичи-Калайчи под локти и тихонько пятит его на веранду. — Что вы, что вы, почтенный! Кто же всерьез принимает капризы неразумного ребенка? Ну-ка! — рывком поднимает он Баканай и тащит к дому. — Не сделаешь, как я хочу, — в сундук запру и ключ потеряю!
Захлопнув дверь за дочерью, Мастер кидается к свату:
— Будьте спокойны! Теперь все сделает, по моей воле!
— Думаете, смирится?
— Будьте уверены. Знаю. Видел. Мать такая же была. А какая стала?
Жена Мастера, полуприкрыв платком лицо, внесла на большом подносе два стакана ароматного, цвета чистой меди, чаю, мелко наколотый сахар в вазочке и, поставив поднос на табурет, тихо вышла.
– Верите, порой даже сам не узнаю, моя ли это Пати?
— В день свадьбы не хотелось бы давать повод для пересудов и насмешек… — предостерег Кичи-Калайчи,
— Пусть сгорят все до единого мои сундуки, если что-нибудь будет не по горским правилам! Мое слово — верное, можете готовить калым.
— Что ж, в добрый час! И нам, и вам. На следующей неделе в субботу будете готовы к свадьбе?
— А калым?
Кичи-Калайчи достал из кармана старинные серебряные часы фирмы Павла Буре, не торопясь покрутил головку завода, приложил плоскую луковицу к уху:
— Так… сейчас ровно два часа. Завтра, в эту же пору, наш калым будет, как уговорились, у вас.
— Хорошо, добрый человек, очень даже ладно, дорогой родственник. Завтра так завтра. В два так в два; я на все согласен, лишь бы все было не хуже, чем у соседа. Тот свою козу безрогую отдал совсем неизвестному человеку, а я свою кроху вручаю милому ее сердцу Айдамиру. Зря, думаете, она верещала, что не любит Айдамира «больше всех!». Какие тут могут быть сомнения?