В ту ночь, готовясь умирать...
Шрифт:
— Ассалам-алейкум, дорогой учитель! — обрадованный Салих протянул обе руки. Но Кичи-Калайчи даже не взглянул на ученика. — Задрав голову, старик спросил кого-то, кто вроде бы стоял на самой макушке горы:
— И как только земля носит таких людей?!
— Кого? — удивился Салих. — Если ты обо мне, то за какие грехи должна земля сбросить меня со своей груди?
Кичи-Калайчи опять посмотрел вверх:
— Если так проклинать, как я всю дорогу клял этого человека, неужели он может еще на ногах стоять, и даже тень на меня бросает?..
— Почтенный учитель! Чем я заслужил такую кару?
— Не
— А что я?.. Как велели, так и сделал… — мялся Салих, подергивая себя за ухо, чтоб не улыбнуться; зная свою смешливость, ученик придумал способ спасаться от гнева вспыльчивого лудильщика.
— Вот именно! — Кичи-Калайчи с хрустом повернулся в сторону Салиха. — Делал, делал… Не только себя, но и учителя лишил заработка! Чему я учил тебя? Отвечай!
— Блюда лудить… котлы паять…
— Молчи! Не тебя спрашиваю! — Кичи-Калайчи поерзал, усаживаясь поудобнее на плоском камне. — Себя спрашиваю: зачем, глупец, передавал свое умение? Кому раскрывал секреты? У него же не голова под папахой, а котел нелуженый! Ко-тел! Можешь лопнуть; да, я сказал: ржавый котел! И не подумаю взять это слово обратно! Что главное в нашем лудильном деле? Отвечай!
— Быть честным! Так работать, чтоб все блестело и звенело…
— Молчи, когда старший говорит! — Кичи-Калайчи так вскинул руки, что поехал вниз с камня. — Честный какой! Разве не я говорил: когда заделываешь дырку, смотри, рраз! — Он с силой ткнул пальцем правой руки в середину тощей ладони левой руки. — Этой дырки как не бывало! Еще дыра — и эту, рраз! — залатал!
А во-от эту, махонькую, даже еще не дыру, а только намек на дыру, — эту оставь. Ос-тавь! Потому что живому человеку каждый день хоть на чурек, а надо заработать! Говорил я тебе? Отвечай! Нет, я сам скажу: говорил! И когда медью посуду покрываешь, не лепи медь кизячьей лепешкой, а покрывай то-о-оненько, чтоб уже после третьей варки посуда снова к тебе в руки просилась! Зачем все это говорил? Кому по сто раз на дню говорил? Или ты — глухой? Или я — дурак?!
— Но разве это… честно?
— Не смей меня спрашивать, когда я тебя спрашиваю! Отвечай: зачем твоя честность отнимает у меня хлеб? Лишает работы и губит надежды? Молчи! Не тебя спрашиваю — себя спрашиваю и ответа не нахожу!
— Прости, учитель. Я думал…
— Ни о чем ты не думал! Эта работа не для твоего котла!
— …Мечтал, чтоб исчезла наконец в саклях бедняков дырявая посуда. Конечно, словчить можно, но людей жаль…
— А я кто? Пыль придорожная? Гусеница, которую ветер с горы катит? Я уже охрип, выкрикивая по аулам: «Ко-му чинить-паять?..» Готов бесплатно работать! Руки ведь ото всех невзгод лечат! И мои пальцы не привыкли на животе лежать… Э! Тебе говорить — лучше камни в сухой колодец бросать! — Кичи-Калайчи схватил свой мешок, тряханул, и оттуда выкатился закопченный котел. Салих оживился: там, где появляется котел, есть надежда на обед.
Старик поджег собранный в кучу хворост, втиснул в щели две палки-рогульки, на третью повесил над огнем котел с водой и стал месить из серой кукурузной муки тесто на хинкал. И все это время
Салих, три дня не евший горячего, смиренно заметил:
— Уважаемый учитель! У меня осталась горсть пшеничной муки…
— А мне что за дело?
— А котла нет… Разреши в твоем сварить хинкал.
Старик промолчал, и Салих поспешно раскатал на камне муку, политую водой из родника. Хозяин котла первым бросил куски теста в закипевшую воду. Когда Салих склонился над котлом, старик загородил его рукой, достал из мешка трехгранную амузгинскую иголку, которой шьют чарыки, и нанизал на длинную нитку пшеничный хинкал. Салих изумился:
— Что ты делаешь, учитель?!
— Не хочу твой белый мешать со своим серым! — объявил Кичи-Калайчи, принимаясь чистить чеснок. — У тебя своя компания, у меня своя.
— Но котел-то один!.. Ой, да в нем и воды не осталось! Ах, учитель, зря насылал ты семь раз по семьсот трехцветных проклятий на мою голову: вот же, объявилась дырявая посуда! Давай залатаю, три года будет служить — слово даю!
— Эх! — крякнул с досады старик, стянул с палки котел, вывалил хинкал-ожерелье и свой, ненанизанный, прямо на траву, а остатки жижы плеснул на дорогу, прямо под ноги коню, который вез всадника в кожаной куртке. Следом ехали люди, вооруженные винтовками.
Человек в кожаной куртке легко спешился и подошел не к старику, как положено в горах, а к молодому Салиху, пожал ему руку и крепко обнял.
Кичи-Калайчи замер с горячим котлом: такие важные командиры, при сабле, с биноклем на ремне, неужели знакомы с его непутевым учеником?
Пока отряд поил коней, человек в кожанке отвел Салиха в сторону и с большим вниманием выслушал, что говорил вполголоса Салих. Потом они рассматривали карту, и палец командира послушно, как нитка за иголкой, следовал за пальцем Салиха. Командир спрятал карту в планшет, отстегнул от своего пояса серебряную цепочку, державшую часы, и отдал их Салиху. Что сказал командир и как ответил Салих, старый лудильщик не слышал: в эту минуту к нему подошел боец отряда, уже напоивший коня.
— Что, старик, собрался хинкал варить?
— Пустая затея! — отозвался Кичи-Калайчи, прикладывая к обожженным пальцам лист подорожника.
— Ты кто, такой сердитый?
— Человек.
— Вижу. Чем занимаешься?
— Облака сторожу.
— Странное ремесло…
— А что остается лудильщику, когда заказов нет?
— Э-э, не скажи! Бедняку на этом свете всегда дело найдется. Если заказов не имеешь — идем с нами,
— А у вас что за дело?
— За землю воевать, за свободу…
— Свободы и у меня — девать некуда. А вот земли нет. И никогда не было.
— …и не будет, пока сам у богатеев не отберешь, Землю с боем приходится отбирать.
— С пустыми руками какой из меня вояка.
— Ты прав, старик. Без оружия земли не добыть, но и оружие добыть не просто…
Кичи-Калайчи перевернул котел днищем кверху, обтер сажу пучком травы. Посмотрел на гору, освещенную солнцем, и покачал головой:
— К чему мне этот тарарам? Только глупец прячется под бурку после грозы. Вы царя в России сбросили, а теперь нашим князьям одна дорога — в Стамбул!..