В тупике
Шрифт:
Но Кафар, словно не понимая этого, трижды повторил последние слова:
— Фарадж, дорогой, скажи хоть ты — ну что мы выигрываем от такого липового перевыполнения? Кого мы обманываем-то? Зачем, во имя чего? Я у тебя спрашиваю, Фарадж.
Фарадж Мурадов убрал руки от лица и спокойно ответил:
— Себя обманываем. Только себя.
— Но, Фарадж, не мне же тебе объяснять, к чему может привести такой самообман.
— Да, это, пожалуй, лишнее…
— Но почему бы тогда тебе не вызвать на ковер наше начальство и не втолковать
Фарадж Мурадов ничего не ответил, закурил. Заговорил после того, как докурил до конца.
— Ты совсем не изменился, Кафар, — улыбнулся он школьному приятелю. — Все такой же, как в деревне был. Я, конечно, характер имею в виду, характер, а не внешность. Про внешность-то что говорить — совсем поседел.
— Да и ты поседел, ни одного черного волоска на голове.
— Правда? — Фарадж с улыбкой провел рукой по голове и поднес ладонь, как зеркало, к лицу. — Ни одного седого волоска не вижу!
Оба от души рассмеялись.
— Как дети? — спросил Фарадж. — Растут?
— Да выросли уже, Махмуд на последнем курсе народнохозяйственного.
— Да что ты? Молодец!
— Чимназ в прошлом году школу кончила, поступала в медицинский, да не прошла, баллов не хватило.
— Ну ничего, в прошлом году не поступила — бог даст, в этом поступит.
— Посмотрим. Она теперь на факультет английского языка готовится, раздумала врачом быть.
— Квартирой доволен?
— Доволен, большое спасибо.
— Ты, кажется, три комнаты получил?
— Три. В центре города. И веранда есть.
— Это, если не ошибаюсь, в старых домах?
— Не ошибаешься.
— Эти старые дома просто прелесть: комнаты высокие, просторные…
Затрезвонил на столе один из телефонов. Фарадж снял трубку.
— Заходи минут через десять, — говоря это, Фарадж Мурадов посмотрел на Кафара, и Кафар встал, едва дождавшись, пока друг положит трубку.
— Ну, так как же, Фарадж? Побеседуешь с моим начальством? — спросил на прощание.
— Посмотрим, что можно будет сделать, — ответил Фарадж, стараясь не встречаться с ним глазами.
Кафар выговорился, излил душу, и теперь ему полегчало — он шел, насвистывая, как всегда, когда у него бывало хорошее настроение. Свистел он, надо сказать, мастерски.
Вернувшись на участок, он не удержался, торжествующе рассказал Ягубу о своей беседе с секретарем райкома. Ягуб мрачно смотрел на него, но не сказал ни слова. Потом исчез куда-то минут на десять — пятнадцать и, вернувшись, беспричинно засмеялся Кафару в лицо. Смеялся и ничего не говорил, только тыкал в его сторону пальцем: ой, мол, не могу без смеха смотреть на этого простака. Удгел он, так ничего и не сказав Кафару.
Его поведение поразило Кафара. Он ничего не понял, но в конце концов опять расстроился и такой вот — огорченный, растерянный, отправился после рабочего дня домой.
Он шел по Приморскому бульвару, вновь перебирая в памяти свои разговоры с Ягубом,
Мать Фараджа Лейла-ханум умерла в Баку, и похоронили ее на старом кладбище, расположенном в черте города. Два раза в год — в день ее кончины и накануне Новрузбайрама — Кафар обязательно приходил на могилу Лейлы-ханум, потому что при жизни Лейла-ханум очень его любила, не делала никаких различий между ним и своим сыном и очень переживала за них обоих, пока они учились.
Но однажды Кафара потянуло на могилу Лейлы-ханум в «неурочный» день — стояла зима, было холодно, снежно, и когда он собрался уходить, Фарида удивилась: «Куда-то ты в такую погоду?» — «Я сегодня ночью Лейлу-ханум видел… Знаешь, очень уж она жаловалась, корила меня за то, что я, неблагодарный, совсем забыл ее».
Фарида поморщилась:
— Пусть детей своих призывает, ты-то при чем! Кафар нахмурился.
— Не говори так…
Фарида снова хотела что-то возразить, но Кафар знал, чем ее припугнуть:
— Если тебе приснился покойник, да если к тому же он тебя зовет и ты не помолишься над его могилой или хотя бы не помянешь — плохо может для тебя все кончиться…
— Ну да, плохо! Что там может случиться-то!
— А помнишь, в тот день, на поминках, что молла говорил? Если покойник рассердится — он может прибрать к себе и еще кого-нибудь.
— Это правда? — побледнела Фарида.
— Не знаю, — пожал плечами Кафар. — Молла так говорил… Молла зря говорить не будет…
Фарида взволнованно сказала:
— Иди, конечно, проведай… тебе виднее. — Но не успела дверь за Кафаром закрыться, она в сердцах махнула рукой. — Как же, оценят тебя эти покойники! Ты бы лучше к живым подлизываться научился — хоть какая-то польза была бы…
Он слышал слова жены, но связываться с ней не стал. Что толку отвечать, если Фарида до сих пор не поняла, почему он не забывает Лейлу-ханум, и вряд ли поймет это когда-нибудь…
…Когда он добрался до могилы Лейлы-ханум, то обнаружил, что у изголовья, рядом с бюстом из черного мрамора, уже кто-то сидит. Человек очищал памятник от снега. Кажется, он услышал Кафаровы шаги, потому что вздрогнул и резко обернулся; на какое-то время оба замерли, пристально вглядываясь друг в друга.
Первым не выдержал Фарадж:
— Это ты, Кафар?
Кафар хотел ответить, но сил, чтобы заговорить, у него не нашлось.
— Кафар, — повторил Фарадж, — это ты?
— Да, я, — выговорил наконец Кафар и подошел поближе к могиле.
— Что это ты… здесь, да еще в такую погоду?.. А закурить у тебя не найдется?
— Да ты забыл разве — я ведь бросил.
— Ах да, верно. Черт, проклятое это курево… Я ведь тоже бросил, а вот сегодня, после бюро, опять закурил… Оставил сигареты в кабинете.