В тупике
Шрифт:
А потом, танцуя под саз ашуга Абузера (старики танцевали «Рухани», а молодежь — «Яллы» или «Газагы»), они возвращались в деревню. В те дни Кафару почему-то казалось, что и, солнце приходит в мир, танцуя «Рухани», — приходит медленное, тихое, заботливое, как старики.
…Ребята понемногу начали расходиться с берега. Кафар тоже вернулся домой и обрадовался, увидев, что Чимназ с Махмудом уже дома; больше того, с ними пришел и Гасанага. Он и Гасанаге был сейчас рад: столько лет уже парень избегает их дома, а тут пришел. И потом ему хотелось, чтобы Гасанага и его дети подружились — ведь чем ближе будут они друг к Другу, тем
Гасанага стал высоким, широкоплечим, черноусым красавцем, в движениях его появилась какая-то солидность. Та же солидность сквозила и в его взглядах, его словах.
Кафар пришел на самом интересном месте: Чимназ, стоя между братьями, по очереди кормила их праздничным шоргогалом — соленой лепешкой. Махмуд и Гасанага уже давились, хватит, говорили, больше не хотим, но от этого Чимназ впихивала в них шоргогал еще настойчивее и весело хохотала, глядя на их страдальческие лица.
«Оставь ребят в покое, — ворчала Фарида, — не мучай их, бедных…» А сама при этом тоже смеялась. Улыбнулся этой картине и Кафар.
Глаза у ребят, у всех троих, уже покраснели от усталости, но никто из них, чувствовалось, даже и не помышлял о сне. Они болтали, смеялись по любому поводу. И Кафар с Фаридой, не в силах удержаться, то и дело присоединялись к ним.
И вдруг, подхваченная этим весельем, Чимназ нагнулась к его уху, прошептала:
— Ох, папа, если бы ты знал, что мне подарил Гасанага!
Кафар недоуменно огляделся, увидел вдруг в углу веранды, на стуле магнитофон «Шарп».
— Нет, нет, не это, — остановила его Чимназ. — Это его магнитофон, Гасанаги. Знаешь, какой отличный! Мы всю ночь его на бульваре крутили. Ох, и натанцевались!
— А разве стоматологи в эту ночь тоже не спят? — спросил Кафар у Гасанаги; голос его прозвучал резко, неприятно.
— Да ну, папа! Конечно, последний звонок только для десятиклассников. Но Гасанага тоже пришел, потому что не хотел, чтобы его сестра скучала, понял? Сейчас я тебе кое-что покажу… — Чимназ сходила в свою комнату и вышла оттуда в новеньком лайковом плаще. На мгновение ребята даже перестали болтать; все смотрели на Чимназ — плащ шел ей необыкновенно. Чимназ и сама прекрасно понимала это; от счастья она казалась сама себе легкой, как пушинка — вот-еот вылетит в окно и взмоет ввысь, в голубое небо…
Кафар пробормотал сухо:
— Ну что ж, спасибо. Подарок брата особенно ценен.
— А вот и плов! Как же можно в такой прекрасный день и без плова? — Фарида поставила на стол большую кастрюлю, сняла крышку и оттуда вдруг повалил ароматный пар, да такой густой, что на какой-то миг вокруг ничего не стало видно. — Ну, Чимназ, а где же тарелки, ложки? Зелени почему на столе нет? Разве так полагается за братьями ухаживать?
Чимназ с сожалением сияла лайковый плащ, повесила его на вешалку и в мгновение ока накрыла на стол. Как и положено, подала плов сначала Гасанаге — дорогому гостю, потом отцу с Махмудом и только потом — матери.
Фарида поставила большую вазу с яблоками, грушами, мандаринами, и стол стал совсем нарядным, праздничным, a тут еще и Махмуд принес из холодильника шампанское. Он с оглушительным треском выстрелил пробкой, все снова засмеялись. Махмуд разлил шампанское
— А ну, за здоровье нашей сестрички! В честь того, что Чимназ окончила среднюю школу. Ур-ра!
Гасанага тоже закричал «ур-ра!», оба они поцеловали Чимназ — один в одну щеку, другой в другую.
На глазах Фариды навернулись слезы, она смахнула их, тоже поцеловала Чимназ, а потом и сыновей.
— Будь счастлива, дочка, — пожелала она. — Все трое будьте счастливы. И чтобы вот так всегда друг друга любили…
Кафару было приятно смотреть на сына: держит себя совсем как взрослый человек… Правда, Кафар был слегка задет тем, что Махмуд так легко позволил себе впервые в жизни выпить в его присутствии. Но тут же он укорил себя: «Да ты хуже Фариды стал, цепляешься ко всякой мелочи. Разве он ребенок? Ведь не сегодня завтра институт кончит, самостоятельный, считай, человек. Ну и что с того, что он немного шампанского выпьет?»
Теперь поднялась Чимназ.
— А я предлагаю выпить за здоровье моих братьев! — сказала она и потянулась к ним чокаться. — Да здравствуют мои прекрасные братья. Ох, и погуляю я на ваших свадьбах, ох, и погуляю!
Махмуд и Гасанага деликатно потупились, и заметив это, Чимназ подлила масла в огонь:
— Нет, это же надо! Сегодня ночью, когда у каждого из них на руках по две девушки висли, — они не стеснялись! Что же это вы сейчас-то вдруг такими застенчивыми стали?
— Ну будет, будет тебе, — попробовала угомонить ее Фарида, — дай ребятам хоть поесть.
Чимназ выбежала, надела лайковый плащ и, вернувшись к столу, снова подняла свой бокал:
— А это давайте в честь моего турецкого плаща! Фарида усмехнулась:
— Вот что значит девушка. Одни наряды на уме. Кафар, не отрываясь, смотрел на дочь. Кожа была очень тонкой, мягкой, иссиня-черный цвет делал Чимназ еще стройнее, и лицо ее, оттененное этой мягкой чернотой, казалось еще белее, еще красивей. «Да, не зря, видно, Чимназ твердила все время: лайка да лайка…»
А Махмуд вдруг вздохнул, и все поняли значение этого вздоха. Сердце Кафара сжалось в тоске. «Господи, да если бы у меня была возможность… Если бы была возможность… Прямо сегодня же купил бы такой и ему», — подумал он.
Гасанага сказал вдруг с гордостью:
— Хороший плащ. Не напрасно папа покупал его у спекулянтов на Кубинке…
— Кто, кто покупал? — переспросил Кафар, словно очнувшись от глубокого сна. Он недоуменно посмотрел на Фариду, но та довольно улыбалась.
— Папа. Специально купил, чтобы подарить Чимназ в день ее последнего звонка… Он уже давно договорился с одним…
Но Кафар не слышал, что еще говорил Гасанага, кровь ударила ему в голову. Так, значит, этот плащ купил Джабар? Не он, отец Чимназ, а бывший муж Фариды, который не имеет никакого отношения ни к его детям, ни к его семье?! Значит, это ювелир Джабар!.. И конечно же, подарил он этот плащ вовсе не потому, что питает какие-то чувства к Чимназ — просто хотел оскорбить его, Кафара, вот и подарил! Да, да, чтобы оскорбить его! Дело яснее ясного, Джабар хочет сказать этим подарком: какой же ты муж-чи-на, Кафар, если даже не можешь купить своей дочке лайковый плащ, а вот я, смотри, купил его твоей дочке, которая мне никто. Купил, потому что я, в отличие от тебя, настоящий муж-чи-на! Потому что в твоих карманах мыши ночуют, а у меня — денег куры не клюют! Ясно тебе теперь, Кафар, кто ты есть?!