В тупике
Шрифт:
— А ну, сядь на место!
Но тут же ему самому стало стыдно своего крика: а что, собственно, ему еще от нее надо? Нет, ему нужно сейчас пойти в комнату… Так, что он должен взять?.. Очки? Очки он только что положил в карман пиджака. Ага, вот трость… Очень кстати ее купили, ему без нее никак не обойтись на первых порах. Одежда — она все равно никому здесь — не понадобится, ее даже продать нельзя. И все. Кроме одежды, он ничего с собой не возьмет. Ничего не возьмет… Вот разве что диссертацию? Да, ее он прихватит. Правда, теперь и она ему не нужна будет, но в любом случае — это его многолетний
Фарида изумилась, когда увидела Кафара, выходящего из комнаты с чемоданом в руках.
— Это еще что? — начала было она, но осеклась, спросила упавшим голосом: — Куда ты?
— Ухожу. Ухожу отсюда, ясно?
— Но почему, Кафар, что случилось?
— Что случилось? — усмехнулся он. — Случилось то, что я в этом доме больше не нужен. Случилось то, что я презираю тебя. Да, да, презираю! Ты погубила мою жизнь, источила ее, как червь, Я презираю тебя! Презираю! Теперь поняла, что случилось?
Она кивнула.
— А… А заявление? В милицию?
— Заявление! — снова горько усмехнулся он. — Можешь не волноваться, все написал, что нужно, и оставил на столе. Так что ты свободна — трать спокойно те деньги, за которые продавала мою кровь!
Фарида замерла, боясь встретиться взглядом с его страшными глазами, не произнесла больше ни слова.
Но когда стук его трости послышался во дворе, Фарида не выдержала, подбежала к окну. «Мужчина называется, — шипела она, глядя ему вслед, — обиделся! Ну ничего, ничего, дней через пять-шесть вернешься и еще умолять будешь, чтобы простила! Нет, вы послушайте только, что он мне наговорил… — все больше распалялась она теперь, когда муж совсем скрылся из виду. — Презираю! Ты меня источила! Да что там было точить-то — и без того весь насквозь трухлявый был, с молодости! Ай, горе какое — муж мой обиделся и ушел от меня! Да пошел ты к черту! У меня есть дом, есть Дети, есть деньги на черный день — чем меня презирать, лучше бы себя пожалел! Что ты будешь делать в этом возрасте один-одинешенек? Кому ты нужен? Ну, я еще тебе припомню, как ты здесь мужчину изображал! Придешь, придешь еще в ногах валяться, приползешь!»
Ворча, она ходила из, комнаты в комнату и не знала, за что взяться. В доме словно бы все опустело, и пустота эта — странное дело — нестерпимо давила на нее…
Махмуд и Чимназ заявились домой одновременно — встретились где-то случайно в городе — и оба сразу сунулись на кухню. Чимназ с ходу заглянула в кастрюлю и простонала:
— Мама, умираю с голоду, что у тебя покушать?
— Яд змеиный!
Чимназ живо подхватила, решив, что это шутка:
— Могу и змеиный яд съесть, такая голодная! Покажи только, где он у тебя лежит.
Махмуд схватил кусок хлеба, пошел в спальню.
— Мам, а где папа?
— К чертям ушел! — Фарида кивнула в сторону окна. — Вот по этому самому тупику отправился прямо в преисподнюю.
— Да ну, я же серьезно спрашиваю… Где папа? В первый раз в жизни Фарида подумала о том, что боится сына, боится его гнева. Что с ним будет, когда он обо всем узнает? Ведь он так любит отца… А вдруг и он ее бросит?.. Но молчать больше было нельзя, и она ответила ему печально;
— Ушел твой папа…
— Что значит — ушел? Куда?
— Не
Из кухни послышался беззаботный голос Чимназ, жевавшей что-то:
— Ну вы даете! Опять, небось, что-то не поделили, да? А ты его как всегда обидела. Да ладно, ты так не переживай — у папы сердце отходчивое, по-обижается и вернется…
— Нет, дети, не вернется… Вы плохо его знаете… — грустно сказала Фарида. — Ну и что? Жизнь, что ли, кончилась?
— Если он не вернется, — угрюмо сказал Махмуд, — я тоже здесь жить не стану. Слышишь, мать?
— Ну ладно, хватит болтать глупости! — Фарида потянулась, чтобы обнять сына, но Махмуд решительно отстранился.
— Я не болтаю, а говорю серьезно. Если он и впрямь совсем ушел из дома, то это только из-за тебя! Это ты довела его! — Фарида замахала на него руками: «Что ты, что ты говоришь, сынок!» — И я уйду. Я его не оставлю одного на старости лет. — Махмуд вдруг заплакал и, устыдившись слез, выбежал вон.
Чимназ так и застыла с недожеванным куском.
— Махмуд! — не на шутку встревожилась Фарида. — Куда ты, Махмуд?! — Она бросилась за ним, но догнать не смогла, а выбежав на улицу, увидела, что сын уже садится в такси.
Тогда она вернулась домой и разрыдалась. «Господи, ну за что ты создал меня такой несчастной? — причитала она, воздевая руки к небу. — Что плохого сделала я тебе? За что ты наградил меня такой злой судьбой? За что я терплю все эти муки, о господи?!»
Чимназ утирала слезы с ее щек и плакала вместе с ней.
Махмуд возвратился только в половине первого ночи. Мать и Чимназ не спали — стояли на веранде, ждали. Обе тут же радостно повисли у него на шее, не спрашивая о том, где он был до сих пор, что делал. Мать еще долго не выпускала его из своих объятий, только все шептала, шмыгая носом:
— Свет очей моих, украшение этого дома… Дыхание мое, сынок.
Махмуд отстранился от нее.
— Весь город обошел, на вокзале был, даже последний поезд весь проглядел — нигде его нет.
Сказал — и ушел в свою комнату.
А Фарида еще долго бродила по квартире, не решаясь войти в спальню: не могла она сейчас видеть ни пустой кровати, ни костылей, прислоненных к стене, сердце ее сжимала такая тоска, что спать она решила на веранде. Но все равно всю ночь снился ей Кафар, с которым она непрерывно спорила, доказывала что-то, а сердце и во сне заходилось от тоски.
Кафар распахнул маленькие деревянные ворота и ему показалось, что сейчас он, как когда-то, снова услышит мычание Краснухи или увидит отца, идущего навстречу со скребницей в руках, и отец радостно скажет: «Приехал, сынок…»
Но никого не было во дворе, кроме кур и цыплят, клюющих зерна, отсюда ему была видна распахнутая дверь хлева, но и там было пусто, только запах навоза говорил о том, что когда-то здесь держали животных… Непривычно пустой выглядела и крыша хлева — не громоздился на нем обычный стог сена, крыша теперь была покрыта шифером, уже изрядно ветхим;, некоторые плиты растрескались, кое-где видны были дыры. И ни звука, одно озабоченное квохтанье кур, беспрерывно тюкающих клювом по земле.