В здоровом теле...
Шрифт:
Из вестибюля доносились крики: пронзительный гортанный голос с чужеземным выговором заглушал протесты привратника Фабеллия, который, еще не совсем проснувшись, не мог сдержать ее напора.
— Не пойму, то ли она не в себе, то ли пьяна, — заметил Кастор, которому была известна страсть Шулы к медовухе.
Сенатор с тревогой поднялся.
Если старуха, вечно прятавшаяся в еврейском квартале, примчалась сюда как фурия, на то должна быть веская причина. Аврелий дружил с Мордехаем двадцать лет, знал его как человека в высшей степени сдержанного
Извинившись перед гостем, он покинул триклиний, и тут же на него налетела женщина, которая, обойдя слабую оборону Фабеллия, вихрем ворвалась внутрь.
— Беги, сенатор, беги за лекарем! — кричала она, дергая его за тунику.
Аврелий на миг замер: можно ли верить исступленным словам Шулы? Старая кормилица дочери Мордехая давно была не в своем уме. Лишь привязанность и терпение девушки позволяли еврейскому торговцу держать ее у себя в доме, пусть и ценой неловких ситуаций.
К тому же нянька, в молодости не отличавшаяся набожностью, на старости лет превратилась в ревностную блюстительницу иудейских законов и принялась клеймить присутствие гоев, язычников, в доме хозяина. В последнее время даже Аврелию доставалось от ее проклятий.
Патриций решил не рисковать. Через несколько мгновений он уже усаживал Шулу в всегда готовые носилки, а Кастор со всех ног помчался к дому лекаря.
Отдав короткий приказ носильщикам, Аврелий попытался разобраться в бессвязном бормотании служанки.
Когда довольно скоро измученные нубийцы рухнули на землю на небольшой площади в Трастевере, магистрат успел понять лишь то, что с Диной стряслась беда. Выскочив из носилок, Аврелий взлетел по деревянным ступеням, что вели в жилище друга, и толкнул дверь, ожидая худшего: темное предчувствие шептало ему, что он не успеет.
Представшее ему душераздирающее зрелище превзошло самые мрачные опасения: иудей, стоя на коленях посреди лужи крови, раскачивался из стороны в сторону, стеная от горя и гнева, и прижимал к груди бездыханное тело единственной дочери, словно отчаянные объятия могли вернуть ей жизнь.
Аврелия охватило желание отступить, не осквернять своим нечистым присутствием трагедию друга.
Но желание помочь, смешанное с глухим протестом против безвременной гибели девушки, которую он знал с рождения, заставило его подойти ближе.
Лицо ее было бескровным, почти призрачным, а одежда от пояса до низу пропитана темной липкой жидкостью. Аврелий тотчас узнал тошнотворно-сладкий запах человеческой крови — ему слишком часто приходилось вдыхать его не только на полях сражений, но и на трибунах арены, где он по долгу службы скрепя сердце взирал на гладиаторские побоища.
Он наклонился, пытаясь поднять друга, и поскользнулся в вязкой луже.
Чтобы не упасть, ему пришлось опереться о пол рукой, унизанной перстнями. Он в смятении отдернул ее — алую, сочащуюся кровью.
Другой, еще чистой рукой, он робко коснулся в последней ласке лба девушки,
В этот миг Мордехай на секунду отвлекся от своей Дины и заметил римлянина.
Глаза его потускнели, стали почти стеклянными, а крупная голова поникла, будто костлявая шея больше не могла ее держать.
Тем временем в дверь вошел Кастор, а за ним — лекарь, чье появление было уже мучительно бесполезно.
Аврелий позволил вошедшим подойти к окровавленному телу, а сам оттащил старика, уже не способного сопротивляться.
— Мордехай, что случилось?
Невероятная жизненная сила, которую не смогли угасить ни годы, ни жизненные невзгоды, навсегда покинула старого иудея. Случившееся превзошло все, что он мог вынести.
Как пережить смерть единственной дочери, позднего и обожаемого плода его союза с кроткой Рахилью, которую, в свою очередь, унесла вторая, тяжелая беременность через год после рождения малышки? Аврелий медленно повел его в другую комнату, держа за руку, как ребенка.
— Что случилось с Диной?
— Она умерла, — бесцветным голосом прошептал иудей.
Затем горе, смешанное с гневом, прорвалось нарастающими рыданиями.
— Помоги мне, Аврелий! Мы дружим двадцать лет, и теперь ты должен мне помочь!
— Ее убили? — спросил римлянин, и нежный образ его почти крестницы затуманился, уступая место чудовищным картинам.
Старик, казалось, кивнул, но тут же замотал головой, не решаясь объясниться.
— Говори, прошу тебя, Мордехай! — взмолился сенатор, сжимая его руки в порыве нежности, столь редком для такого сдержанного человека, как он.
— Только тебе я могу это сказать! — вздохнул иудей, склоняя голову ему на плечо. — Проклятие Божье пало на меня и на мою семью! Дина в Геенне, среди проклятых. Моя дочь, моя единственная дочь!
Римлянин положил ему руку на голову и ждал.
— Ночью она не вернулась. Дина всегда дома к закату. Знаю, сплетники говорят, я даю ей слишком много свободы. А теперь, когда она должна выйти замуж…
Он прервался, всхлипнув.
Мордехай, казалось, только в этот миг осознал, что свадьбы больше не будет. Никогда.
— Она была хорошей еврейской девушкой. Я смотрел на нее и думал о строках из Писания: «Крепость и достоинство — одежда ее, и весело смотрит она на будущее». Я видел, как она растет, становится женщиной… Вчера вечером, когда я вернулся, ее не было. Сначала я не встревожился: она была благоразумной дочерью, ты же ее знал! И я ждал. Не хотелось расспрашивать соседей — они и так слишком много болтают! Если она задержалась, думал я, значит, на то была веская причина. Но время шло, а от Дины не было вестей. Внезапно я не выдержал и побежал по всему кварталу, спрашивая, не видел ли ее кто. Ничего. Даже Элеазар не знал, где она. Знаешь, жениху и невесте не подобает слишком часто видеться до свадьбы.