V.
Шрифт:
– Слушай, Руни, – сказала Паола, – я много об этом читала и выяснила, что о мальтийцах никто толком ничего не знает. Мы сами считаем себя чистой расой, а европейцы причисляют нас к семитам, хамитам, потомкам смешанных браков североафриканцев или турков и еще Бог знает к кому. Но здесь, для МакКлинтика и всех прочих, я негритянка по имени Руби. – Уинсам фыркнул. – Будь другом, не выдавай меня – ни им, ни ему.
– Я никому не скажу, Паола. – Тут вернулся МакКлинтик. – Ладно, ребятки, вы не против заехать за моей подружкой?
– За Рэйчел? – разулыбался МакКлинтик, – Славное дело.
Паола совсем сникла.
– Представляю, какой пикник мы вчетвером устроим за городом. – Это говорилось для Паолы; Уинсам окосел и уже не следил за собой. – Это
– Пожалуй, вести буду я, – решил МакКлинтик. Таким образом ему удастся сосредоточиться и немного прийти в себя, а за городом дело пойдет легче. Тем паче что Руни совсем пьян. Даже больше, чем кажется.
– Веди, – устало согласился Уинсам. Господи, только бы она была дома. И всю дорогу до 112-й улицы (МакКлинтик жал на всю катушку) он размышлял, что будет делать, если не застанет Рэйчел.
Рэйчел не было. Дверь не заперта, записки нет. Обычно она не забывала черкнуть пару слов. И обычно запирала дверь. Уинсам вошел в квартиру. Две-три зажженных лампы. И никого.
Лишь комбинация валяется на кровати. Уинсам взял в руки черный гладкий шелк. Ночнушка-шелковушка, подумал он и поцеловал комбинацию в левую грудную чашечку. Зазвонил телефон. Уинсам не стал брать трубку. Но в конце концов решил ответить.
– Где Эстер? – задыхаясь спросила Рэйчел.
– Хорошее у тебя белье, – сообщил Уинсам.
– Спасибо. Она не приходила?
– Девушки, которые носят черное белье, опасны.
– Потом, Руни. Она унеслась, будто ей вожжа под хвост попала. Посмотри, там записки нет?
– Поехали со мной в Ленокс, в штат Массачусетс. Вздох безграничного терпения.
– Нет там записки. Ничего нет.
– Ты посмотри, посмотри. Я в метро.
Пылает август в Новом Йорке, – (запел Руни), – Поедем в Ленокс, не грусти, Не бей меня отказом горьким, Сказав, как всем: «Прощай, прости». (Припев, в темпе бегин [244] ):В том краю, где прохладные ветры гуляют по улицам узким.Миллионы теней пуритан по извилинам мозга бредут, Но лишь бостонский грянет мотив – и член встанет ракетой в миг пуска, Жизнь – мечта, и плевать на богему, легавых и тюрем уют. Город Ленокс прекрасен, ты вдумайся, Рэйчел, Наедим мы там задницы нечеловечьи – Не бывало такого у нас никогда. Будет там мой Уолден, а я, как Джон Олден [245] ,Облысею и слюни пускать нежно в полдень Стану рядом с тобой. Ну и пусть, ерунда. Слушай, Рэйчел,(прищелкивая пальцами на первую и третью долю) уедем244
Бегин – латиноамериканский танец, мелодику и ритмику которого в начале 1960-х гг. использовали джазовые музыканты.
245
Джон Олден (15997 – 1687) – один из переселенцев, прибывших в Америку на знаменитом корабле «Мэйфлауэр» («Майский цветок»).
Рэйчел бросила трубку на полуслове. Уинсам остался сидеть у телефона с комбинацией в руках. Просто сидел.
II
Эстер и впрямь попала вожжа под хвост. А задница у нее была весьма чувствительная. Незадолго до разговора с Уинсамом Эстер сидела в прачечной и плакала; там Рэйчел ее и нашла.
– Что такое? – спросила она. Эстер заскулила громче. – Детка, – ласково сказала Рэйчел, – рассказывай.
– Отвали на фиг. – И Рэйчел пришлось бегать за ней между стиральными машинами и центрифугами, то и дело путаясь в сохнущих простынях, ковриках и лифчиках.
– Слушай, я ведь просто хочу тебе помочь. – Эстер боролась с простыней. Рэйчел беспомощно стояла посреди темной прачечной и взывала к подруге. В этот момент взбесилась стиральная машина в соседней комнате, и через дверь прямо им под ноги хлынул поток мыльной воды. Рэйчел выругалась, сбросила туфли, подоткнула юбку и помчалась за шваброй.
Не прошло и пяти минут после? начала уборки, как Хряк Бодайн сунул голову в дверь.
– Неправильно драишь, – заявил он. – Где тебя учили так возить шваброй?
– Ага, – зарычала Рэйчел, – тебе нужна тряпка? Сейчас получишь. – И пошла на него, размахивая шваброй.
Хряк поспешно отступил.
– Что там стряслось с Эстер? Я столкнулся с ней у выхода.
Рэйчел и сама хотела об этом знать. К тому времени, когда она закончила драить пол и, вскарабкавшись по пожарной лестнице, влезла через окно в свою квартиру, Эстер, естественно, уже исчезла.
«Слэб», – тут же подумала Рэйчел. Слэб снял трубку почти сразу.
– Если она появится, я дам тебе знать.
– Но Слэб…
– Что? – спросил Слэб.
Ничего. Бог с ним. Рэйчел повесила трубку. Хряк сидел на подоконнике. Рэйчел машинально включила ему радио. Литл Уилли Джон пел «Лихорадку».
– Так что там с Эстер? – спросила Рэйчел, чтобы хоть что-нибудь сказать.
– Это я спросил, – ответил Хряк. – Могу спорить, что она залетела.
– Спорь. – У Рэйчел заболела голова, и она ушла в ванную. Медитировать.
Их всех лихорадило.
Но на этот раз Хряк – пошлый и злорадствующий – сделал верный вывод. Когда Эстер появилась у Слэба, вид у нее был точь-в-точь как у забеременевшей фабричной работницы, белошвейки или продавщицы: спутанные волосы, опухшее лицо, набухшая грудь и слегка обозначившийся живот.
Пять минут – и Слэб завелся. Он стоял перед «Датским сыром № 56» – кривоватым куском на занимавшей всю стену картине, рядом с которой сам Слэб в своей темной одежке казался карликом, – размахивал руками и то и дело откидывал волосы со лба.
– Не мели чушь, – вещал он. – Шенмэйкер не даст тебе ни гроша. Вот увидишь. Хочешь, заключим небольшое пари? Я уверен, что у ребенка будет здоровенный крючковатый шнобель.
И Эстер заткнулась. Добрый Слэб был приверженцем шоковой терапии.
– Слушай, – он схватил карандаш, – сейчас никто нс поедет на Кубу. Там, несомненно, еще жарче, чем в Новом Йорке. Одним словом, не сезон. И там Батиста, который, несмотря на все свои фашистские замашки, сделал одно поистине золотое дело: он узаконил аборты. Л ого значит, что у тебя будет не какой-нибудь неуклюжий коновал, а специалист, который, по крайней мере, знает, что делает. Это нормально, безопасно, законно и самое главное – дешево.