Вахта
Шрифт:
– Я уже говорил тебе много раз: ты ошибаешься! Это было только её решение.
– Нет! – Крикнул Еремеев-младший, снова выходя из равновесия.
Крик разнёсся в тишине видения резко и остро. Как нож. Фрагмент качнулся и чуть было не выскользнул из моего сознания. Стоило больших усилий удержаться на месте.
А сын всё кричал. Словно выдернуло из раковины пробку.
– Не смей так говорить! Это ты погубил её! Одно слово, и она отправилась бы хоть на край света. А ты захотел оставить её при себе. Она была вещью. Хуже, чем
Слова опадали в воздухе подброшенным ворохом листьев. В замедленной съемке я мог рассмотреть каждое. Кажется, мы столкнулись взглядами с Еремеевым-младшим, который вроде бы даже наслаждался произведенным эффектом. И не заметили, как отец вскочил со стула, – вот так прыть для старика! – и отвесил сыну смачную пощечину тыльной стороной ладони.
– А ну заткнись! – Зарычал он.
Приглушённо, тихо. В отличие от сына ему не пришлось даже повышать голос. К нему примешалась чистая сталь. И сын, вероятно, помнящий ещё детские годы, моментально смолк.
– Ладно, в этом мы с тобой никогда не сойдёмся, – спокойно продолжил отец.
Ни одышки, ни сожаления, – только уверенность в правоте, которая передавалась прямо по воздуху.
Сын стоял с опущенными плечами. Похожий на школьника, вернувшегося с плохими отметками. Готов расплакаться от обиды, и я чувствовал, что отец очень бы этого хотел. Не чтобы позлорадствовать; а чтобы обнять сына, утешить. Ещё раз всё объяснить.
Но возникшая пауза затянулась и должна была чем-то заполниться. Еремеев не своим голосом проговорил:
– В одном я хочу, чтобы ты не сомневался: мать никогда бы не позволила то, что вы творите.
Разговор был окончен.
Еремеев-младший вновь взялся за портфель. И уже в дверях сказал:
– Издательство будет и дальше существовать, с тобой или без. Мы продолжим, а ты можешь и дальше ото всех прятаться.
Он вышел, оставив отца в одиночестве.
– Мы. – Хмыкнул Еремеев в пустоту комнаты. – Тоже мне, мы.
#9
В пустоте комнаты это выбравшееся за пределы сна «мы» всё ещё звенело сорвавшейся струной.
За окном светало. В комнате было очень тепло. Я приходил в себя, сидя в кресле. Во сне раскутался: покрывало свисало со спинки и подлокотников, а я сидел в обычной одежде. Этак с утра решил поработать.
Тело, разумеется, ныло. И чего только не лег в кровать?
Вспомнил о вечерней работе. Монитор отключился, пришлось пошевелить мышкой, чтобы вернуть в рабочее состояние. На экране отобразился документ, над которым работал, прежде чем заснуть.
Последняя строчка растянулась невнятным набором символов. Я улыбнулся, представляя, как засыпаю с двигающимися ещё руками. Добрался взглядом до конца строчки и прочёл всё то же «мы».
Разумеется, совпадение. Я улыбнулся.
Простое совпадение.
Уже вслух. Хотел, чтоб прозвучало навроде защитного
Не знаю, почему так поступил. Но вроде бы успокоился.
Каких-то пять минут на приведение себя в нормальное состояние, и я уже возился с завтраком.
Печь до сих пор оставалась горячей.
#10
Ладно, по крайней мере наметившаяся между мной и Еремеевым связь не вредила. После того странного сна скрепили друг с другом некий договор. Я обязался слушать, Еремеев – говорить без утайки.
Как-то само собой вышло, что автор биографии стал передатчиком, нашим общим инструментом. Читая тот или иной фрагмент его книги, я мог выносить и собственные суждения. Причем, ни на секунду уже не сомневался в их правильности.
Крутил скупые факты, имеющиеся в распоряжении, и неведомым образом открывал новые и новые подробности. Мне удалось выяснить многое из того, что в книге осталось либо совсем без внимания, либо удостоилось поверхностного интереса.
К примеру, жена Еремеева. Когда она умерла, сын винил отца в трагедии. Дескать, у него была возможность вывезти жену в престижную клинику. Однако, очевидно, что нежелание матери отправляться на операционный стол за границу, было продиктовано волей самой Полины, которая не хотела, чтобы Еремеев оставлял работу, прославлявшую их обоих.
Еремеев молчал. То ли соглашался с выводом, то ли ему не было дела до этих подробностей.
Исполненный уверенности я двинулся дальше и пришёл к выводу, что, возможно, у Еремеева к тому моменту появился кто-то на стороне, и единственным выходом для себя он видел именно эту связь. И не мог надолго переезжать.
Господи, да почему же везде мерещатся супружеские измены? Я одернул мысли и вернулся к прежнему руслу. Но раз за разом растекался по сторонам, вылепляя из истории Еремеева что-то похожее на собственную историю.
Делая новый вывод, прислушивался к внутреннему ощущению, а ответом всё чаще была тишина. Еремееву не было никакого интереса в моей возне. И тогда я принимался за дело с удвоенной энергией.
Получил отпущение…
Продираясь сквозь дебри материала, выдумывая попутно половину, вдруг столкнулся с фамилией Юдин. Егор Юдин.
Я же слышал о нём раньше. Озарение походило на пропущенный удар в голову.
Сдуру ухватился за второстепенные линии. Предпочёл довольствоваться малым, хотя Еремеев уже указал верный путь. Мне бы только барахтаться вокруг интересного лично для меня – разрыва Еремеева с сыном. А причина разрыва так и осталась зашифрована.