ВАК-ВАК
Шрифт:
— Хо...
— У вас не осталось почти — времени...
Она говорила медленным, засыпающим голосом, рассеяно поигрывая голым носком в набежавшем озерце на полу; блики от воды окидывали ее тело мимолетным серебром.
— Со мною прибыла посылка — мешок, не слишком тяжелый, весом эдак....
— Я уже приметил этот мешок.
Повернулась к свету — тонкий нос заострился, глаза не по-доброму играли:
— Там, внутри, ящичек, довольно вульгарной работы, и украшений — одна свастика на крышке.
Начертила перед собой в воздухе ящичек, покрутила указательным пальцем — свастика. Капитан
— Мне непонятна ваша речь, — проронил, наконец, продолжая изучение пола.
— Да?.. Ах, верно, в дальних странах, в которых вы изволили столько пропадать, к литераторам применяются другие способы...
— Что?!
— Этот ящичек (выговорила: яситек) — это кубиокэ.
Он вспомнил — замер.
— А внутри, знаете... дощечка (досетька) небольшая, с колышком посередке... Щуубан — дощечка, чтобы перевозить удобнее и... голова внутри ящика не болталась.
Задумалась. И добавила:
— Иногда, для удаления неприятного аромата, голову обкладывают свежими листьями чая,— особенно хорош тот, который произрастает в провинции Щидзуока... но где уж вам раздобыть чая в этой глуши!
Тяя, сказала. Раздобыть — тяя.
— Довольно, — приказал пленник.
— Да-да, конечно, это не слишком изящно... ящичек топорной работы. В старину, говорят, голову переносили на раскрытом веере...
И она распахнула, чуть не перед ресницами Капитана, свой перепончатый веерок.
Он выхватил его у нее из рук; швырнул в угол. С хрустом распрямился:
— Мне известны все эти обычаи. Кого вы пришли пугать? Может, тот Капитан, которого вы знавали двадцать пять лет назад, и отличался робким мясцом, но сейчас...
Закашлялся. Женщина быстро подлила ему сакэ.
— Сейчас... вы слишком ошиблись, — тише продолжил он, промочив горло. — За годы долгой морской жизни я повидал глазами такое, пред чем все ваши ящички, колышки и листочки — забавы детей.
Он хотел сказать еще что-то главное, но вместо того поднялся, подобрал веер и отдал его хозяйке.
Они обменялись молчанием. Капитан откашлялся:
— Я думал, однако, что эти ... инструменты, о которых вы вели речь, применяются только на войне, в отношении врага, не так ли?
— Сейчас войны нет, — с горечью сказала девица. — Давно уже нет войны. Только на рынках иногда бьются ради спорта — деревянными клинками, деревянными копьями, деревянными... как их?
Поглядела за подсказкой на Капитана. Он молчал.
— А еще, слышали, помирились все религии. Сколько наши предки претерпели битв за веру... А теперь, перед самыми Вратами сумерек, в Никко, правители, говорят, вот что сделали. Поставили фонари нашим богам, понятно, и еще два фонаря от восточных варваров привезли — от голландского бога и от португальского. Подружили богов. Такой вот мир снизошел на нашу землю — если бы не писательство... Увы, среди грозного племени кисти и свитка до сих пор кипит война и проливается японская кровь...
Капитан подумал: “Это, конечно, не речь простой куртизанки. Ловко она крутит своим языком — ловко, да как-то без вкуса. Или же за двадцать лет моего небытия в этой стране здесь так переменились веяния? И что она вдруг заболтала о писательстве — опасница, выжига?”
— Я не написал ничего предосудительного, — отрезал Капитан и
— Капитан-сама!
Ее лицо смеялось. Особенно глаза — так и надрывались от смеха.
— Капитан-сама, то, что вы пишете, — ничто по сравнению с тем, кто вас будет читать. Едва погрузив кончик кисти в чернила, вы попадаете на самое острие таких сил, диспозиций и страстей, перед которыми все то, что вы изволили пережить в море, — просто детские...
Капитан замахнулся на нее — от обиды за свое море. И за писательство.
— Я всю жизнь прождала вашего возвращения, — жалобно прошипела гостья, подставляясь под удар.
— И пришла, чтобы принести мне конец?
Гостья молчала. Рука Капитана, взлетевшая для удара, обмякла и приземлилась обратно на колени.
Где-то недалеко, наверно в мокрой яблоне, задребезжала цикада.
— Я пришла вас спасти, — сказала женщина. — Вы этого не захотели. Домик вблизи от моря — вы отвергли. Чайки, будящие нас своими зычными голосами по утрам, — вы надсмеялись. Сегодня я показала себя огненной и послушной любовницей, выполняя на ложе все ваши необычные, но, признаю, остроумные пожелания. Потом я открылась вам и предложила власть над собой до последнего своего дыхания. Свободу, неголодную старость, ветер на закате, пахнущий мидиями. Наконец, выдала тайну о том, какую участь предначертали вам ваши литературные недруги. Вы всё отвергли — мало того, подняли на меня руку, вышвырнули веер, нарочно стали думать о другой женщине — похоже, о той северной великанше, о коей вы изволили упомянуть в первой книге ваших путешествий, часть вторая, глава двенадцатая!
— Да нет же... это была аллегория, — смутился Капитан... и тут же с силой развернул девицу к себе — лицо в лицо, ярость в ярость:
— Вы, однако же, на мой самый первый вопрос, помните? Состоите вы или нет при Тайном Управлении, — одолжите же меня своим ответом!
Она отводила глаза и кривила губы, эта женщина. Произнесла:
— Прошу вас, отпустите.
— Как вам удалось провести Тайных Докторов, производящих, как известно, наипретщательнейшие проверки всех чиновниц куртизанского поприща на предмет немоты?
— Отпустите, у меня нежное плечо, я испытываю боль...
— И как вам, непрошеная моя спасительница, удалось прочитать мои писания, о которых я уведомлен, что они напрямую доставляются к очам Провинциального Цензора, а потом...
— Он слеп.
— Пальцы ослабли.
Она, однако, не вырвалась, а продолжала дышать ему в лицо:
— Цензор, он слеп.
— Что?
Она закрыла пальцами глаза:
— Незряч.
— Так же, как вы — немы?
— Для него ваши писания читала — я, и еще приближенные к нему люди.
Вот с какой выдающейся особой он, оказывается, беседует.
— “Читали для него” — что это значит?
— Да так... — скромно произнесла дева, — переписывала рукопись набело, рисовала сбоку ветку цветущей сливы под снегом...
— В моем сочинении ничего не сказано про сливу.
— Разумеется, мне пришлось это дописать самой — я это вставила как будто ваш сон во время пирушки с Алжирским варваром... О чем это я... слива... да — переписав, я начинаю ждать особого озарения — и когда оно нисходит, пишу Отзыв.