Валентин Катаев
Шрифт:
— Привет! Уезжаю в Западную Европу… Что? Пишите прямо в Германию, прямо до востребования. Целую. Пока.
По его интенсивно-розовому лицу струится горячий пот.
Но вот наконец паспорт своевременно получен, визы поставлены, деньги в банке обменены на валюту. Казалось бы, все в порядке, можно успокоиться. Однако вот тут-то именно и начинается главная горячка.
— Алло! Это вы, Василий Иванович?.. Я вас разбудил?.. Извиняюсь. Дело в том. что послезавтра я еду в Западную Европу. Ха-ха-ха! Слушайте, вы не знаете, говорят,
— Алло! Павел Павлович? Это вы?.. Здравствуйте. Я вас, кажется, разбудил?.. Извиняюсь. Поздравьте меня: я уезжаю в Западную Европу. Слушайте, вы не знаете, сколько в Западной Европе стоит наша паюсная икра?.. Дорого? Это хорошо. Мерси. А папиросы? Говорят, наши русские папиросы считаются самыми шикарными. Как вы думаете, стоит захватить тысячи полторы «мозаики»… Что?.. Вы сами дурак… Алло! Повесил трубку…
На рассвете его вдруг будит жена.
— Петя, говорят, надо везти шоколадные конфеты. В Берлине наши конфеты полтораста рублей фунт. И изюм… факт…
Петя вскакивает и на полях газеты начинает спешно производить сложнейшие вычисления: фунты множит на килограммы, делит на конфеты, вычитает икру, извлекает корни из папирос. Руки у него дрожат.
Но самое мучительное — это одеться в дорогу. Надевать обычный костюм не имеет ни малейшего смысла, раз за границей можно купить за гроши новый. Опять же башмаки. Абсолютно невыгодно трепать скороходовские туфли, если послезавтра в Берлине можно купить замечательные новые за десять рублей. А куда девать старые?
Не бросать же их, на радость жадным иностранцам! Опять же шляпа и кальсоны…
— Ничего не надо. Все там купим.
Таков лозунг отъезда.
Если бы не врожденная стыдливость, такой, с позволения сказать, турист, вне всякого сомнения, готов был бы ехать в Западную Европу в чем мать родила.
Но, увы, это невозможно. Как-то совестно перед Западной Европой.
Но тем не менее на вокзал он приезжает с женой в совершенно диком виде. На нем старый картуз сынишки, брезентовые штаны системы военного коммунизма, толстовка на голое тело и престарелые парусиновые туфли, из которых стыдливо выглядывают большие пальцы.
На ней клетчатый ватерпруф, абсолютно вышедшая из употребления сумочка, дикого вида шарф и ночные туфли, выкрашенные чернилами. В дрожащих руках пятифунтовая банка икры. Знакомые в ужасе.
— Ничего, там все купим.
Поезд трогается. Своды Александровского вокзала наполняются звоном, грохотом и тихим шипением провожающих:
— Поехал-таки, свинья. Вот уж действительно — дуракам счастье. Много он там поймет со своей жирной гусыней, во всех этих европах!
— Н-да-с… толстокожее животное!
— Животное-то животное, а между прочим, в данный момент сидит себе возле открытого окошка и любуется панорамой.
— Ах, и не говорите…
А тем временем наш «турист» действительно сидит у открытого окошка, но отнюдь не любуется панорамой, и нудно и мучительно препирается с супругой по поводу предположенных заграничных покупок.
— Ты, матушка, прямая дура! — шипит он, искоса поглядывая на соседей. — Кто же это, интересно знать, покупает шелк в Германии! Италия — классическая страна шелка. Там чулки и купишь.
— Это, значит, я через всю Западную Европу ехать в драных мюровских чулках буду? Ни за что!
— Ничего с тобой не сделается, голубушка. А что касается Западной Европы, то она и не такие чулочки видела. Будь спокойна. А вот что касается моих туфель, то, натуральное дело, как только в Берлине с поезда сойдем, в первую голову покупаю башмаки на резиновой подошве. Германия — это классическая страна кожи… и галстуков…
— О, как я жалею, что вышла замуж за этого грубого идиота! — всхлипывает она.
Поезд мчится. В окне движется упоительная среднерусская панорама. Рыбий жир сочится из подпрыгивающих на верхней сетке коробок с икрой и желтыми слезали каплет на разгоряченные головы путешественников.
Проходит короткая ночь, полная тяжелых вздохов и змеиного шипа.
Утром — граница.
Отбирают паспорта.
Короткий таможенный осмотр.
Короткий потому, что, собственно говоря, осматривать нечего.
Вокруг таможенного прилавка жмутся граждане, одетые во что бог послал, безо всяких почти вещей.
Там, мол, все купим.
Поезд переходит границу. В вагон входят польские военные чины. Они вежливо отбирают паспорта. Но сосны за окном все те же «среднерусские».
Поезд медленно подходит к новенькой белой станции в новом немецком стиле. Это Столбцы.
Белый одноглавый орел, похожий на гуся, украшает мезонин станции. Туг опять таможенный осмотр.
Не считая того, что у путешественников ласково отбирают паюсную икру, все обходится как нельзя благополучно.
Наш расстроенный герой, волоча за рукав подавленную супругу, выходит на перрон и в изумлении открывает рот.
Несколько блистательных поездов стоят на путях.
С суеверным ужасом он читает по складам французские и немецкие таблички на вагонах.
«Столбцы — Берлин».
«Столбцы — Париж».
«Столбцы — Остенде».
Но это еще не все. Это все-таки еще не Европа. И лишь на рассвете следующего дня, проехав «среднерусскую» Польшу и одессоподобную Варшаву, на немецкой границе наш путешественник бывает окончательно подавлен.
Пользуясь небольшой остановкой, он выходит из вагона погулять по аккуратной платформе под гигантским немецким деревом и вдруг, неожиданно побледнев как смерть, возвращается, шатаясь, в вагон.