Валёр
Шрифт:
Гудел натугой автомобиль, прорываясь куда-то в тревогу и неизведанную мглу.... Висела в дрожанье бледная луна и порой закрывалась силуэтами молчаливых людей, как будто дразня своей прерывистой блеклостью.
«Куда-то меня, всё-таки везут! Но, зачем?», – с трудом сообразил, лежащий в кузове, Макарий….
… Дышало жаром и пахло, чем-то, давно забытым и необычно приятным. Клокотало тихим урчаньем, что-то, в этом огнённом жерле тишины.
– Вот и сила к тебе явилась, и уходить не собирается! Да и как она может уйти от такого молодца! Вот, так и должно
– Ты, сынок, целых пяток дней был вне себя. Уж, какой ты был дрожащий, я то, знаю. Да и как тебе по-иному быть: ведь изранен весь. С войны, что ли пришёл, или как?
В открытой русской печи горели дрова ровным домашним огнём. Из этого очага, длинным ухватом доставала чугунок древняя старушка, притом, обращалась к Макарию:
– Вовремя тебя ко мне привезли. Ещё бы чуток и настиг бы тебя «антонов огонь». Спасибо скажешь Агриппине! Молодец она в этом! Настрадавшаяся девушка, что и сладу никак в её жизни нет. Бегает она к тебе по несколько раз в день: как бы небыло беды. Филя, этот, уж больно нехорош в себе. А ты, пока полежи, освойся в доме моём, да уж, сколько тебе надо здесь быть, не прогоню и на час!
Тикали на стене часы-ходики, мигали Макарию глазами котика. Печь несла уют и тепло, давно забытое в одинокой жизни. Ковром на полу, расстелилась душистая трава. От белой стены глядели образа в золотистых и серебристых окладах. В красном углу, под божественным ликом, горела лампада мерцающим и таинственным огнём.
Этот свет мерцанья добавлял необычность происходящего и понимания всего, что есть в мире этом.
– Ты лежи-лежи! И не вздумай пока вставать с кровати. Устал видимо очень ты от жизни испытаний: ничего, это бывает. Терпи, как говорят, крепче будешь. Я вижу, что грехов у тебя немного, а столько, как и положено быть: без них то, как жить? Никому нельзя, да и нет таких безгрешных. Разве что – святые люди, что в иных сейчас мирах!
– Вот, я тебе приготовила напиток травяной, уж, постарайся эту горечь выпить. Агриппина сказала, что звать тебя Макарием, – худенькая женщина преклонных лет, заботливо подала Макарию кружку и, вздохнув, тихо продолжила:
– Всё в мире от природы: святое и мирное. Только надо принимать её, эту природу, чистой душою своей. Вот тогда в мире наладиться жизнь и её предназначение всему настоящему.
Макарий осмотрел маленькую избу на три узеньких окна. Над ним нависал неровный потолок из густых разных брёвнышек. Сколько лет этому дому, по всем признакам, дано оценить, видимо, только седому времени.
– Простите, меня! И… здравствуйте! Где это я нахожусь, вот так, неожиданно, и зачем, здесь? Вы, уж, меня извините, я сейчас уйду, не беспокойтесь об этом….
– Куда это ты пойдёшь? За, каким-таким правом: упасть где-нибудь на пустой дороге? Нет! Эта дорога тебя уже ждёт, и очень спешит куда-то увезти. Но ты не соглашайся, а послушай Агафью! И лежи здесь, до полного выздоровления и набирания сил.
И будто в подтверждении этих слов, остановилась возле дома, какая-то, машина и ржаво хлопнула дверью.
В
Это, Макарий, заметил сразу, как тот вошёл и понял, что он к нему.
– Ну и зачем тебя ко мне принесло, Георгий? Чарок я не наливаю, так зачем же, скажи?
– Не шебуршись, Никаноровна, не шебуршись. Я же власть, а с властью разговаривать так нельзя.
– Ты, власть? Да какая же ты власть. У меня орденов да медалей больше чем у тебя пуговиц на кителе да твоих штанах. Говорят люди, что ты спал под хлевом у Синьки. Вот ты, какая власть. И пришёл ты сюда не званный, не как гость, а как чужой, не постучав даже. А ещё при кителе и погонах, да и планшет висит вот на плече.
И Макарий мгновенно вспомнил о планшете, который он прострелил. Не за этим ли сюда прибыл этот Георгий?
– Не к тебе я Агафья, приехал, а вот к нему, что на кровати твоей лежит. А насчёт медалей да орденов, то их и у меня хватает. И считать их в пуговицах, не намерен. Да и не вешать же их, как твои образы на стену. А что лежал, то, да, лежал. К тебе, вот спешил, да никак не смог успеть. Не позволила мне бывшая контузия в этом. Вот, так, Агафья Никаноровна, – мрачно ответил милиционер и обратился к Макарию:
– Это что, твоя собака возле дома сторожит?
– Это – пёс, а не собака! И я – его, а он – мой!
– Вот ты какой, на самом деле!
– Какой есть, такой и есть.
– Ну что ж, собирайся, какой есть и со мной поедешь. На тебя имеется заявление, что ты кем-то прострелен в грудь. Будем расследовать и дознаваться, кто смог тебе принести огнестрельное увечье.
– Ты, Георгий, участковый, или кто? Этот парень изранен ещё с армии, так что, не ершись.
– Никаноровна, не мешай. Я знаю, что ты женщина правильная, но я так немогу. Есть на парня заявление, и мы на него обязаны отреагировать. Так, что, собирайся молодой человек, и поехали в район. Там мы разберёмся, что ты за птица такая, с прострелом в груди.
– Ты зачем это так, с моим больным? Ему ещё, лежать да лежать. А ты тащишь его неизвестно куда. Не пущу, с таким как ты, никуда не пущу! Он ведь в бессознательном чувстве лежал до сих пор, а ты его забрать хочешь? Не война ли нашла на тебя, Георгий? Или, ещё не созрел с утра, после вчера? Не трожь, я говорю тебе! Это мой больной и я его обязана вылечить! Будет он здоров, тогда и приезжай! Какую моду взял: что хочу, то творю!
Но Макарий встал с кровати и нетвёрдо шагнул к участковому:
– Раз надо, так надо. Поехали, что ж, я понимаю, – и повернувшись, к Агафье Никаноровне, тихо сказал:
– Вы не беспокойтесь за меня. Всё будет хорошо. Вины за мною нет никакой! И вам, Агафья Никаноровна, огромное спасибо за моё лечение. Я к вам ещё вернусь, ждите! Ещё раз, огромное спасибо за помощь!
– Ох! Да не ехал бы ты сынок с этим участковым, уж, точно, не надо бы! Ведь, тебе ещё с десяток дней лежать! – всхлипнула, задрожав, старенькая женщина возле дышащей жаром печи, но одежду подала.