Валис
Шрифт:
Жирный узрел это не в церкви – он увидел процесс в окружающем мире. Не в микро-, а в макроформе, причем таких масштабов, что его сознание просто отказывалось воспринимать их. Возможно, вселенная есть незримый процесс превращения в Бога. И с этим процессом приходит вменяемость.
Для Жирного это стало великим облегчением. Слишком долго он имел дело со своим безумием и безумием окружающего мира. Ничто не могло бы обрадовать его больше.
Если Жирный был психом, следует признать, что он страдал странной формой психоза – полагать, что ты столкнулся с проникновением рационального
Но существует и более глубокая семантическая проблема. Предположим, я или Кевин говорим Жирному: «Ты не познал Бога. Ты просто встретил нечто, обладающее качествами, свойствами, природой, силой, мудростью и божественностью Бога». Очень похоже на анекдот о немецкой склонности к двойным абстракциям. Немецкий специалист по английской литературе утверждает: «Гамлет написан не Шекспиром, он написан человеком по имени Шекспир». В английском языке это одно и то же, зато в немецком (стоит подивиться странности германского ума) разница очевидна.
– Я видел Бога, – утверждает Жирный.
Кевин, я и Шерри возражаем:
– Нет, ты просто видел что-то, похожее на Бога, точь-в-точь похожее на Бога.
Сказав это, мы не дожидаемся ответа, мы подобны Понтию Пилату, который спрашивал: «Что есть истина?».
Зебра ворвалась в нашу вселенную и принялась выстреливать насыщенными информацией лучами прямо в мозг Жирного, ослепляя, оглушая его, сводя с ума, и в то же время наполняя знанием, что за пределами понимания. В конце концов это спасло жизнь Кристоферу.
Говоря еще точнее, Зебра уже таилась в нашей вселенной, а теперь лишь приоткрыла маскировку, обнаружила себя и начала выстреливать в Жирного информацию, количество которой не поддается человеческим способам измерения. Она вбивала в его мозг целые библиотеки за какие-то наносекунды. Общее затраченное время передачи информации составило восемь часов. В восьми часах ОЗВ очень много наносекунд. За наносекунду можно загрузить в правое полушарие человеческого мозга фантастическое количество графических изображений.
Павел из Тарса пережил подобный опыт. Давным-давно. О многом он так и отказался говорить. По его собственному утверждению, большая часть информации, которой выстрелили ему в голову – прямо между глаз – на пути в Дамаск, умерла вместе с ним. Вселенной правил хаос, но святой Павел точно знал, с кем ему довелось столкнуться.
Зебра тоже идентифицировала себя Жирному. Она назвалась «Святой Софией». Жирный раньше не знал этого имени. Святая София – одна из необычных ипостасей Христа.
Люди и мир – друг для друга яд. Однако Бог – истинный Бог – проник и в людей, и в мир и сделал все более ясным. Но Бог встретил яростное сопротивление. Безумие натянуло маску и прикинулось своим антиподом – разумом. Тем не менее маска тает, и безумие проявляет себя. Проявляет свой уродливый лик.
Средство от безумия здесь, но здесь же и болезнь. Как не уставал повторять Жирный: «Империя бессмертна». Пытаясь преодолеть кризис, Бог имитирует
То есть рациональное подобно семени спрятано в нагромождении иррационального. Какой цели служит нагромождение иррационального? Спросите себя, чего достигла Глория своей смертью – не для себя, а для тех, кто любил ее. Она отплатила за их любовь… Чем? Злобой? Не доказано. Ненавистью? Не доказано. Иррациональным? Совершенно верно! Для ее друзей, таких как Жирный, в самоубийстве Глории не прослеживалось никаких четких целей, кроме самой цели самоубийства. Можно назвать это целью без цели. Ее мотивом было отсутствие мотива.
Мы говорим здесь о нигилизме. Даже под самой смертью и желанием смерти лежит что-то еще, и это что-то есть ничто. Фундамент реальности – ирреальность. Вселенная иррациональна, поскольку основана на ирреальном.
Знание это не помогло бы Жирному. «Дрянь, – сказал бы Жирный, успей он схватить Глорию, когда та выпрыгивала из окна. – Какого хрена? Просто скажи мне, какого хрена?»
А вселенная ответила бы: «Мои пути неисповедимы, о человек». Что можно перевести как «В путях моих нет смысла, как нет его в путях тех, кто часть меня».
Все это оставалось неизвестно Жирному, когда он покидал Северное отделение. Он не знал, что делать. К Бет Жирный вернуться не мог, а к кому идти? К счастью, он не забыл, что в Северном отделении его навещала Шерри, у нее как раз был период ремиссии. Жирный решил, что его единственный друг на всем белом свете – Шерри Сольвиг. Он нарисовал себе яркие перспективы: решил пожить у Шерри, поддержать ее дух во время ремиссии и ухаживать за ней в случае, если Шерри снова станет худо.
Нет, доктор Стоун не излечил Жирного, когда в конце концов выяснилось, что им двигает. Жирный мчался к гибели все быстрее и на этот раз куда более умело, чем когда-либо раньше. В поисках боли он стал настоящим профессионалом: он изучил правила игры. В своем безумии, – полученном, по теории Жирного, от безумной вселенной, – он хотел быть с кем-то, кто тоже жаждет смерти.
«Хитро, Жирный, – сказал бы я ему, знай я о его планах на будущее, еще в Северном отделении. – Сейчас ты поступил ловко». Я хорошо знал Шерри: она делала все возможное, чтобы избавиться от ремиссии. Я уверен в этом, потому что Шерри с завидной регулярностью срывала злость именно на тех докторах, которые ей помогали.
В глубинах помутившегося рассудка Жирного созрело решение. «Я помогу Шерри остаться здоровой, но если – и когда – ей снова станет худо, я буду рядом, я все для нее сделаю».