Валька
Шрифт:
Гусев встал, подождал, пока восстановится кровообращение в затекшей ноге, и вышел из ванной. Поезд шел медленно, похоже по инерции, и замедлялся все больше.
Гусев вышел из спальни в гостиную, попробовал еще раз ручку. Заперто. За окном была степь. Он подошел к боковой двери, через которую входят пассажиры – тамбура в специальном вагоне не было. Рядом с дверью наличествовал кран, и ни на нем самом, ни над ним, не
Он сел на пол вагона, свесив ноги наружу. Вскоре вагон остановился. Гусев спрыгнул вниз и зашагал вдоль полотна на север, к людям.
***
Кравченко долго молчал, а потом спросил:
– Что за Владик?
– Владик?
– А! Дорошин, Владислав Денисович, – неожиданно сообразил Кравченко. – Да, тоже известная личность. Да, повезло вам, Гусев.
Гусев поднял на него воспаленные глаза.
– Я не то хотел сказать, – смутился Кравченко. – Просто … Землемер не знал о камешках. Их на выставку везли, тайно. Типа, прикрытие. Позапрошлый век, частная коллекция. Официально – на самолете. Какие-то стекляшки действительно самолетом везут, для отвода глаз. Эту коллекцию уже раз пять за последние годы пытались украсть. Вот сегодня мы четверых на вокзале скрутили – что-то они там вынюхивали, именно у последнего вагона. Столько хлопот из-за побрякушек. Там, на станции, – он махнул рукой на север, – ждали, пасли. Худшие ожидания оправдались – пришел поезд без последнего вагона. Ну, железнодорожникам, конечно же, велели молчать, и обратились к нам. Если бы не камешки, здесь была бы полиция, Гусев. Пистолет ваш, Гусев. И наверняка на стакане с водой ваши отпечатки.
Гусев снова на него посмотрел.
– Я не пил воду.
– Нет? Ну, значит, заранее стакан запасли. Три года назад вы из него пили. Стоит на видном месте. Ну и в спальне, конечно же, отпечатки. Поищут – найдут удавку, и на ней тоже небось
– А…
– А Землемер едет себе в купе. Ни к чему не причастен. Возможно и вагон забронирован был на ваше имя – надо бы узнать.
– Не надо.
– Не надо так не надо. И ведь не боится, что вы его в скором времени … того…
– Боится.
– Да? Боится, но по другому не мог поступить? Репутация?
Гусев кивнул.
– Что ж, Гусев, – сказал Кравченко. – С полицией будет морока … Мне сейчас позвонят, и после этого я вас подкину до города. Макарыч! Не звонили еще?
***
К семи часам вечера Кравченко был уже дома. Поцеловал дочь, потом жену, и сел с ними ужинать.
– Как день прошел? – спросила жена.
– Нормально прошел, – ответил Кравченко, разрезая бифштекс. – Вина у нас нет?
– Есть, – сказала жена и принесла вино и бокалы.
– Пить вредно, – писклявым голосом заметила дочь.
– Вот и не пей, – наставительно сказал Кравченко. – Жри давай, щепка, пигалица.
– Я ее записала на плавание, – сообщила жена.
Кравченко поставил бокал на стол.
– Нет, – сказал он.
– Что – нет? – не поняла жена.
– Не пойдет она на плавание, – строго сказал Кравченко.
– Почему? – спросила жена, а дочка захныкала. Хныканье не вызвало ожидаемой ею реакции, и тогда она заревела в голос.
– Не пойдет. Запиши ее в кружок какой-нибудь. Рукоделья какого-нибудь.
Жена надула губы, встала, и вышла из кухни. Дочка продолжала реветь. Кравченко встал и направился за женой. Она стояла у окна в гостиной и собиралась закурить. Кравченко развернул ее к себе – пачка сигарет и зажигалка выпали у нее из рук. Он взял ее за лацканы халата, сдавил их, приподнял ее и прислонил к стене.
– Ты поняла, сука? – спросил он тихо. – Ты, сука, поняла или нет? Никакого плавания!
– Ты что, Вить, ты что? – жена хрипела и смотрела на него круглыми глазами.
Он опустил ее на пол, некоторое время постоял перед ней внушительно.
– Никакого плаванья. Поняла? Скажи, что поняла.
Она кивнула и сказала:
– Поняла.
– Все, – сказал Кравченко. – Пойдем, поедим. Очень вкусно у тебя на этот раз получилось. Ты у меня золотая.