Валя offline
Шрифт:
Я читала в «Космо» у Дины, что, если хочешь понравиться парню, надо попросить его о помощи. Они это просто обожают, мужчины. Сразу чувствуют себя сильными и нужными — это такой врождённый инстинкт с доисторических времён.
И я хочу ему сказать: «Давай пойдём в буфет вместе».
Но тут к Максиму подходит Чиж, Андрей Чижевич. В ушах у него сверкают камни, и он уверен, что похож на Дэвида Бекхэма — такой же крутой футболист и стильный мэн.
— Пошли похаваем?
И Максим, конечно, уходит — ведь они лучшие друзья.
А я — кто ему
Максим исчезает в коридоре, а Чижевич в дверях вдруг оборачивается и орёт:
— А Макс у нас ужасный бабник — у него все бабы ужасные!
Как смешно!
И я опять сижу за партой одна, и думаю о Максиме, и хочу о нём говорить. Но с кем?
С мамой нельзя — она не поймёт. Скажет: «Не забивай себе голову всякой ерундой, тебе надо учиться!» С папой? С ним как-то неловко говорить о таких вещах, всё-таки он мужчина. Может, с Диной?
Я смотрю на неё критически: сидит за партой со своим ненаглядным айфиком. На лице хитрая улыбочка, порхают пальцы — с кем-то чатится. С ней тоже нельзя — сразу всем разболтает.
Если бы Лиза была жива! С ней можно было говорить о чём угодно — она всегда знала, что нужно ответить и когда стоит промолчать.
Наташа! Я вдруг вспоминаю, как классно мы ехали тогда на её белом кабриолете и как какой-то взрослый парень назвал меня красоткой…
Точно. Я поговорю о Максиме с ней.
Мы сидим на летней веранде ресторана «Зебра» — вокруг всё чёрно-белое, даже диваны и тарелки. И официанты чёрно-белые, как из кино про Чарли Чаплина. А перед глазами море — белое-белое. Такое солнце — всё на улице выгорело, даже тени. В глазах и в носу тоже море — дует тёплый бриз с далёкого турецкого берега. Даже в ушах море, как в морских раковинах, — это ссорятся с рыбаками чайки и волны. Волны не ссорятся — просто шуршат себе…
Наташа разглядывает меня с видимым удовольствием. На мне оливковое платье в сиреневый горох, которое мы вместе покупали в бутике, и красные босоножки.
— Ты сегодня птица из буйных тропиков, — говорит Наташа. — Яркая. Гордая. Оливковая, сиреневая, красная!
— Попугай?
— Нет, скорее колибри.
Мама в тот раз всё-таки не выбросила шмотки. Вернее, вечером выбросила, а утром вынула из мусорного ведра и сама все постирала.
— А чем увлекается этот твой Максим?
Наташа ест суши, и я тоже пытаюсь их есть, но у меня пока плохо получается двигать палочками. А есть так хочется, что я готова умять собственные босоножки.
— Он капитан футбольной команды, — с гордостью говорю я. Мне нравится, что Наташа назвала Максима «моим».
— Ух ты, молодец какой! А ты играешь в футбол?
— Я? Нет.
— Тогда это нам не подходит. Ещё что-нибудь о нём знаешь?
— Мы вместе в художку ходим. Он корабли рисует лучше всех!
— А чего ты молчишь? Это же то, что надо!
— В смысле?
— Понимаешь, мужчина — он как дитя! Обожает, когда женщина разделяет его интересы. Причём
Я догадываюсь, как это сплачивает. Мама никогда не разделяла папиных интересов, потому что у неё было полно своих: школа, ученики, наука — она у меня кандидат педагогических наук. А папины командировки она терпеть не могла, потому что считала, что в них нет никакой пользы. Его коллекцию минералов она пылесборником называла, и папа прятал ее в гараже.
Польза должна быть во всем, чем бы человек ни занимался, — так думает мама. А я, наоборот, думаю, что заниматься нужно только тем, что делает тебя самого счастливым. Я счастлива, когда рисую, хотя пользы от этого — ээээ… почти никакой. А папу счастливым делали его камни, и Наташа это поняла и приняла, а мама нет. Хотя она умнее и образованнее. Она умнее, а Наташа хитрее. Или мудрее?
— …Ты меня слушаешь?
— Да, прости. А можно я спрошу?
— Конечно, спрашивай! Всё, что хочешь.
Всё-таки она классная, Наташа. Не заигрывает со мной и не сюсюкает — это сразу видно. Разговаривает, как с равной, хотя зачем я ей сдалась? Она вполне могла бы обойтись встречами на папин день рождения — раз в год.
— А почему у вас нет детей? — спрашиваю я, и мне тут же становится страшно.
Но нет. Наташа и глазом не моргнула — сидит, улыбается.
— Почему нет детей? Да ты знаешь, не хочу. — Она отмахивает от лица невидимую муху.
— А папа?
— У папы есть ты. И всегда была. А у меня забот полон рот.
— Но ведь ты же можешь сидеть дома, не работать…
— Могу, конечно. Но не хочу. Знаешь, у меня с детства характер такой — я страшная непоседа. Мне когда было двенадцать лет, я из дома сбежала, представляешь? Поехала во Владивосток автостопом — хотела на живых японцев посмотреть.
Ничего себе! Я поражена. В двенадцать лет! А ведь мне уже тринадцать, и ничего такого в своей жизни я ещё не совершила… Ни одного поступка, ни единого подвига за все свои тринадцать лет! Скучная я всё-таки — как недосоленный рис в этих суши.
— Меня на следующий день поймали — милиция.
— И что было?
— Мама выдрала, как Сидорову козу.
— А папа?
— Папы у меня нет, с рождения.
Надо же — и папы у неё нет, совсем как у меня. Вернее, сейчас-то папа у меня есть, но ведь я тоже долго думала, что его нет.
— А потом у меня же фигура! Это я возвращаюсь к вопросу о детях. 90–60–90, ну или что-то около того, — смеётся Наташа. — Ты всё поняла насчёт Максима?
— Кажется.