Валя
Шрифт:
Дяди-Федин земляк сказал — видения бывают только у психических, но что действительно бывает — это предчувствия.
Морячок сказал — предчувствия тоже предрассудок. Оставив гитару, он прочитал маленькую научную лекцию. Солдаты одобрили, что он такой образованный, не зря его учили, расходовали народные средства. Закончив лекцию, он рванул струны и запел любовное с новой силой, и девушка в пуховом берете уже улыбалась, не отворачивалась, она стала его уважать за лекцию. И правда же это много значит, когда человек, который оказывает тебе
Тем временем померк декабрьский день, первый день пути. Долго стояла в окне желтая полоса заката, — растаяла, и под потолком в махорочном тумане зажелтели лампочки. Все, устав, угомонились, и певцы, и говоруны, и тот, что с утра крутил пластинки. Притих вагон; только в глубине его один голос монотонно и неустанно рассказывал что-то… Люська заснула, прижавшись к Вале. И Валя вдруг поплыла куда-то, — упала к соседке на плечо, очнулась… Солдат в шерстяных носках стоял рядом и поталкивал задремавшего дядю Федю.
— Товарищ, товарищ, — говорил он тихонько, — проснись, послушай; мне через остановку сходить, занимай для детей мою полку, слышишь…
Дядя Федя разобрался, вскочил и, не тратя слов, поднял Люську наверх. Люська, не просыпаясь, пробормотала: «Иди, вот я Вале скажу», — и сладостно растянулась, привалясь светлой встрепанной головой к солдатову сундучку.
— И вы полезайте, девушка, — сказал солдат Вале и сел на ее место возле дяди Феди. — Закурим, товарищ.
Тучи горького дыма поднялись снизу.
— Устраиваться, значит, едете, — сказал солдат.
— Я очарованный странник, — сказал дядя Федя. — Очаровал меня Ленинград.
— Нет, — сказал солдат, — я к себе в Курскую область, когда окончится. У нас там вишни хорошо цветут.
— Нахозяйничал Гитлер в вашей Курской области.
— Поправим.
— Теперь уж недолго, — сказал дяди-Федин земляк, — все пойдут кто-куда. Вопрос месяцев, а скоро будет вопрос дней.
— Я что в армии освоил, — сказал дядя Федя, — я машину прилично освоил. Буду стараться получить права.
— Торговая сеть, — сказал земляк, — имеет свои преимущества.
— Эх, земляк, — вздохнул дядя Федя, — какой я продавец, чего я наторгую? Я лесоруб, я плотник, я птиц любитель, — очарованный странник, тебе говорят…
Второй дорожный день. Почти полпути проехали.
Высадился солдат в шерстяных носках. Высадилась девушка, та, что плакала. Один, темней тучи, едет девушкин офицер, ни на кого не глядит.
Большая станция. Стоят поезда, обвешанные ледяными сосульками. Многие пассажиры вышли подышать воздухом. Вышел и дядя Федя, он с утра опять себе позволил, и у него болит голова.
— А мы не выходим, — объясняет Люська соседям. — Нам Ксения Ивановна не разрешила. А то загуляемся и поезд уйдет, что тогда будем делать? А если у нас заболит горло, мы будем — принимать — стрептоцид — по таблетке — три раза в день…
Она говорит все рассеянней
Валя оглянулась, — какое затруднение у Люськи.
Стоит молодой парень, или большой мальчик, в ватнике, ушанке, через плечо переброшен полупустой рюкзак.
Лицо чистое, можно сказать — красивое. Темный пушок над губой.
Парень видит, что они на него обратили внимание, и спрашивает вежливо:
— Тут все места заняты?
— Кажется, все, — отвечает Валя, дичась и чувствуя себя виноватой, что приходится отказать человеку. Но и человек-то что думает, разве по вещам, везде наваленным, не видно, что здесь ни одного свободного места.
Парень говорит:
— Ну, придут — я уступлю. — И садится на кончик скамьи.
— Подсел, — говорит Люська.
— Что?.. — спрашивает Валя.
— Он подсел! — повторяет Люська торжественно. — Он в шляпе!
Качая ногой, она спрашивает:
— Это у вас правда шляпа?
Парень в недоумении:
— Что она спросила? Ты что спросила?
— Это шляпа! — в восторге, что предсказания сбываются, говорит Люська. — Сейчас он начнет ухаживать.
— Это шапка, — говорит сбитый с толку парень. — Конечно, шапка, а что же еще. Ты хочешь, чтобы я за тобой ухаживал? — Он улыбается невеселой какой-то улыбкой. — Смешная девочка. Ты очень смешная девочка. Как, же за тобой ухаживать? Ну хочешь, я тебе принесу кипятку, ты попьешь чаю.
— Благодарю вас, — говорит Люська, качая ногой. — Мы не нуждаемся в ваших услугах, нам даст чаю проводник.
— Что делается, — говорит парень. — Откуда ты такая взялась?
Он шутит, но глаза строгие. Улыбнулись чуть-чуть и опять помрачнели.
— И как же зовут тебя?
— Люся, Людмила, — благовоспитанно отвечает Люська тонким голоском. А вас?
— Володя. Будем знакомы?
Люська вкладывает в его руку свои пальчики.
— Сестра ваша? — спрашивает он у Вали. — В Ленинград едет?
Она не привыкла разговаривать с незнакомыми парнями; да и знакомых было много ли — несколько сельских ребят! — и отвечает «да», робея, краснея и негодуя на свою дикость. Чтобы он не подумал, что она совсем дура нелюдимая, она спрашивает:
— И вы?
— Я тоже. Вы в Ленинграде где живете?
— Мы жили на Выборгской, — говорит она. Что дом их разбит, договаривает в мыслях, вслух стесняется — чересчур уж получится бойкий разговор.
— Мы на Дегтярной. Знаете Дегтярную?
Она не знает Дегтярной, вообще мало что знает дальше своего района, по правде говоря. Ей снятся улицы, она считает — это ленинградские, но, может быть, она их придумывает во сне…