Вампир
Шрифт:
— С каких пор он у вас?
— Около четырех месяцев. А поступил он при весьма любопытных обстоятельствах, о которых я вам расскажу завтра. Уже шесть часов.
— Уже. И я тоже сильно запоздал. И так, до завтра, и поговорим о Винченте.
— К вашим услугам, дорогой собрат.
Когда я остался один, меня охватили воспоминая. В одну секунду промелькнуло предо мной прошлое: маленькая квартира, в которой я терпеливо ждал пациентов, несчастная мать, пригласившая меня к умирающему ребенку, прогулка и разговор с Гастоном. Я задал себе вопрос — был ли бы я теперь в состоянии оказать помощь несчастной девочке, и содрогнулся невольно от сознания, что
Мне припомнились странные слова, переданные Гастоном: «Моя наука преступна, потому что она в сотни раз увеличивает ужасное неравенство между борцами за жизнь». И хотя эти слова в действительности ровно ничего не значили, но, повторяя их мысленно, я все же испытывал некоторую робость, как перед неразрешимой загадкой, скрывающей ужасную тайну.
Я долго не мог избавиться от этого ощущения и успокоился только на другой день. Зато любопытство узнать подробности о Винченте возросло до крайних пределов, поэтому в назначенный час я снова был у доктора Ф., который показался мне немного озабоченным. Спросив с участием о причине тревоги, я узнал, что его беспокоит с некоторого времени здоровье сына. Но страсть исследователя взяла верх над чувством отца, и мы пошли к больной, где провели несколько часов, погруженные в наблюдение леденящих душу явлений каталепсии и гипнотизма. Когда же усталые мы вернулись в кабинет и поделились нашими наблюдениями, я сказал доктору Ф.:
— Теперь позвольте мне напомнить вам вчерашнее обещание— подробно рассказать о Винченте.
— Я лучше дам вам прочесть мои записки, — произнёс доктор. — Я имею привычку, принимая клиентов, записывать интересные обстоятельства первого с ними знакомства.
Доктор встал, открыл один из картонов, вынул несколько исписанных листов бумаги и, подавая, сказал:
— Читайте, а я пойду сделать кое-какие распоряжения.
Вот что я прочёл:
«Сегодня, 15 апреля 190… в шесть часов вечера мне подали карточку, на которой значилось: „Винчент де-Боссай де-Тевенен, доктор Парижского факультета“. Я привскочил от удивления. Как психиатр, я специально занимался историей животного магнетизма и меня не могло не поразить это имя, принадлежавшее одному видному ученому очень отдаленной эпохи. Он был современником по крайней мере моего деда. Я приказал немедленно просить посетителя и спустя несколько секунд увидел бодро входившего в кабинет почтенного старца с пергаментным лицом. После обоюдных приветствий, я спросил его, чем могу быть полезным.
— Я пришёл, — сказал он твердым голосом, — просить вас принять меня пациентом. Постойте… — живо прибавил он, заметив мой жест удивления.
— Извините, — перебил я его, — но вы действительно доктор Тевенен?
— Бывший ученик Месмера и друг де-Пюисегюра. Совершенно верно.
— Но сколько же вам в таком
— Сто девять.
— Но знаете ли вы, что моя лечебница назначена специально для душевно больных?
— Я это знаю и повторяю мою просьбу. Я сумасшедшей.
Как ни привык я ко всяким нелепым выходкам моих пациентов, эта все-таки меня удивила.
— Позвольте мне в этом усомниться, — улыбнулся я. — Вы кажетесь совершенно здоровым.
— Вы ошибаетесь, — спокойно произнёс он. — Я, действительно, сумасшедший и притом один из самых опасных, какие только существовали и существуют.
— Пусть будет по-вашему. Но так как вы доктор, да еще известный ученый, то я хотел бы вас просить изложить мне наблюдения, которые вы, без сомнения, делали над своей болезнью.
Он посмотрел на меня проницательным взглядом, и я понял, какой силой в молодости должен был обладать этот человек. Передо мной был истинный адепт магнетизма. Он хранил молчание в течение нескольких секунд и как бы меня изучал. Я между тем продолжал:
— В данное время вы, без сомнения, находитесь в момент просветления, если допустить ваше предположение?
— Нет.
— Но позвольте: ни ваше лицо, ни ваш взгляд не имеют характерных признаков безумия…
— Самые опасные безумные те, — проговорил он, — состояния которых не может заметить ни один человеческий глаз.
И затем тихим, слегка дрожащим голосом добавил:
— Вот уже пятьдесят лет, как я сошел с ума, и никто из ученых не подозревает моего состояния.
— Но, наконец, — вскричал я, — в чём же заключается ваше безумие и как оно проявляется? Вы себя считаете Магометом или Христом, воображаете стеклянным и боитесь разбиться? Замечаете раздвоенье личности?
— Я, — произнёс он с сильной уверенностью, — я человек, который никогда не умрёт и который до этого дня не хотел умереть.
— Итак, вы признаете, что можете продлить свою жизнь на сотни, а то и на тысячи лет, до бесконечности?
— Совершенно верно.
— Вы владеете средством для продления жизни?
— Только своей собственной.
— Великое делание! Философский камень! — вскричал я.
— Ни то, ни другое. Алхимия тут не причем. Мое средство ничего не имеет с ней общего.
— И это средство… Расположены ли вы, его мне назвать?
Я уже не сомневался, что имею дело с маньяком.
— Я ничего больше не могу сказать по двум причинам…
— Каким?
— Первая та, что, открыв вам свой секрет, я тем самым объявлю себя в глазах общества преступником…
— Но вы сами, — перебил я его, — признаёте себя таковым?
— С точки зрения высших законов и борьбы за жизнь — нет.