Вангол
Шрифт:
— Пошли, — махнул рукой Степан, как бы отметая всё, что было до этой минуты.
Костя и Колька Кулаков верхом добрались до районного центра к вечеру, заночевать решили у дядьки Кулакова, Петра Панфилыча. Привязав лошадей на коновязь, они прошли по широкому двору к дому, цепных собак здесь никто не держал, лайки, приветливо помахивая хвостами, потыкались мокрыми носами в ладони парней и сопроводили их до сеней.
— Проходьте, проходьте, орлы, руки сполосните, и к столу, вечерять будем, как раз успели, — приветливо встретил их
— Петро, так перекусите — и в баньку, а после баньки поставлю и стол накрою.
— И то правда. Ну-ка, молока с картошечкой горячей, навались, кавалеристы, — хохотнув, похлопал по крепким плечам парней Петро, усаживая их за стол.
Ели молча. Когда чугун с дымящейся картошкой опустел, Николай и Костя, довольно откинувшись на скамьях и вытирая полотенцами руки, поблагодарили хозяев.
— Как здоровье, Пётр Панфилыч?
— Всё ничего, вот поясница одолела. Авдотья, приготовила ты свою отраву али нет?
— Иди уже, натру тебе хребет, старый конь, — прозвучал добрый грудной голос Авдотьи из малой комнаты.
— Счас я, парни, вы пока в баньку идите, там всё готово, натоплено. Простыни, племяш, знаешь, где лежат. Веники запарьте как следует, — уже из комнаты вперемешку с охами и ахами наставлял Пётр Панфилыч.
— Дядь Петь, всё по уму будет, давай с нами, мы тебя в две руки прогреем, забудешь про поясницу.
— И то правда, Авдотья. Хорош уже, пущай меня парни пропарят. — Пётр Панфилыч, придерживая руками подштанники, набросив простыню на розовую от втираний спину, пошёл вслед за парнями.
Банька, натопленная по-чёрному, была прибрана и чиста, раскалённые камни не давали воде долететь до них, превращая её в живительный пар. Распаренные и довольные парни, сидя на полке, лениво махали вениками, прогревая ноги.
— Ну как парок? — спросил Панфилыч, входя в парилку.
— Хорош, дядь Петь, давай на полку.
Колька взял из бадьи два свежих запаренных веника. Костя черпанул кипятка и плеснул на камни. Рванувший пар заставил обоих присесть, а Панфилыч, улёгшийся своим большим полным телом на полке, пробурчал:
— Не гоните, помалу, помалу.
И началось. Надев на голову войлочные треухи, а на руки верхонки, Костя и Николай стали добросовестно обрабатывать вениками ноги и спину Панфилыча, постанывавшего от удовольствия. Они сначала слегка прошлись жаром, обмахивая его вениками, не касаясь тела, а затем начали методично с двух сторон с оттяжкой и смачно парить. Панфилыч, отдуваясь, подбадривал парильщиков:
— Давай, давай, сынки, ох, хорошо! Поддай ещё, шибче, шибче!
Парни, обливаясь потом, работали вениками. Костя хотел было уже сказать, что на первый заход, пожалуй, хватит, как вдруг Панфилыч, дико заорав, рванулся с полка, чуть не сбив их с ног.
— Воды! — орал он, метаясь по парилке, обеими руками схватившись между ног.
Колька, схватив бадейку с колодезной водой, с маху плесканул её на Панфилыча, да чуть промахнулся, окатив заодно и Костю.
— Воды! — продолжал истошно вопить Панфилыч и, видя, что помощи ждать неоткуда, рванул из парилки
Парни, высунувшиеся из дверей предбанника, упали на настил и катались, умирая от смеха. Голый Панфилыч метался по двору, благим матом поминая всё на свете. В стоявшую во дворе бочку с водой он никак не мог влезть, не по размеру его увесистого зада оказалась. Со всего маху опустился в корыто, от которого с визгом отскочили перепуганные свиньи. На крыльцо выскочила Авдотья. Увидев своего благоверного сидящим в свином корыте в отрубях и причитающего, она схватилась за щёки, всё её полное тело пошло волнами. Такого звонкого смеха давно не слышали соседи. Панфилыч дико взвыл, увидев корчившихся от смеха парней и хохочущую на крыльце Авдотью.
— Тащи, дура, простынь да самогону, чем ты меня вымазала! А-а-а-а-а! Огнем всё горит!
Общими усилиями Панфилыча вытащили из корыта и повели в дом. Нахохотались до слёз, пока бедного мужика отмыли и отчистили. Авдотья, то смеясь, то чуть не плача, причитала:
— Я ж не ведала, что в бане-то энта мазь тебе туда попадёт!
— Чё ржёте, кони, как бы плакать не пришлось, — бурчал на парней Панфилыч.
Потом было застолье с самогоном и доброй закуской. Поздно легли, сытые и довольные. Только Авдотья ещё долго прибирала в доме, никогда не оставляла она на ночь беспорядка в своём хозяйстве.
Утром, наскоро позавтракав, Колька с Костей пошли к Козодубу.
— Молодец, что сам пришёл, — неприветливо встретил Николая участковый. — Садись, рассказывай всё по порядку, какого дьявола ты корреспонденту наговорил.
— Клянусь покойными родителями, никакого корреспондента в глаза не видел, ничего никому такого не рассказывал, откель это всё взялось, ума не приложу, — одним махом выпалил Николай.
— Значит, никому такого не говорил?
— Не говорил и в мыслях не держал. — Колька чуть не перекрестился для убедительности.
— Тогда кто ж это мог наговорить? Ведь корреспондент «Комсомолки» просто так из головы придумать не мог, фамилии и место названы. Выходит, кто-то тобой назвался, в поезде ехал и рассказал эту сказку корреспонденту. Для чего?
— А может, это и не сказка? — вмешался Костя. — Хотите верьте, а хотите нет, Демьяниха сразу после пожара мне сказала: «Убили их и пожгли».
— Вот едрёный корень, Демьяниха сказала! Кто такая ваша Демьяниха! Она что-нибудь видела? Кто убил, как убил? — Козодуб встал, нервно заходил по комнате.
— Ничё она не видела, только сказала так, и всё. Она всегда если что скажет, то так и было, это вся деревня знает, — сказал Костя.
Участковый сел за стол и несколько минут молчал.
— Если предположить, что было убийство и поджог, то тот, кто это сделал, взял твою справку. Помнишь, ты выписывал. Ещё говорил, что у отца хранилась, да сгорела. И, воспользовавшись ей… Короче, беглый, не иначе, — подытожил Козодуб. — Только это предположение ещё доказать надо. Сделаю запрос, пусть этого писаку допросят относительно личности того, кого он в поезде видел, глядишь, что и прояснится. А пока никому ни гугу. Ясно?