Вариации

Ермаков Олег

Сейчас заварит.

Виленкин вышел в сад. Окрестности тонули в тумане. Это было похоже на продолжение ночной истории о потопе...

Но к их острову еще вели дороги. Не успели они приступить к чаепитию, как услышали подъезжающую машину. Остановилась. Хлопнула дверца. Василий Логинович посмотрел на Виленкина.

— К нам?

Шаги. На крыльце человек, длинные волосы, собранные в хвост, кожаная куртка — Гарик.

— Самурай приехал, — сказал Василий Логинович.

Гарик вошел, быстро

взглянул на отца.

— Ты?

— Как видишь.

Гарик посмотрел на Виленкина.

— Доброе утро, — сказал Виленкин, в знак приветствия поднимая чашку с чаем.

— Уже день, — сказал Гарик. — Здравствуйте.

— Пьем чай без тебя, — иронично заметил Василий Логинович.

— Да, вижу... Ну как вы?

— Садись и ты. Запросто, без церемоний, — сказал Василий Логинович и подмигнул Виленкину.

— Я в общем—то вырвался перед обедом, проведать.

— Вот и пообедай. Выпить ты нам не привез?

— Нет.

— А мог бы.

— Я не знал, что ты здесь.

— Позвонил бы. Раз меня дома нет — то где же еще я буду?

— Не знаю.

— Я бы знал. Да вот не знаю, — сказал Василий Логинович, обращаясь к Виленкину. — Отец сгинул где—то в окопах, а где именно? И я его искал. Напрасно.

— Так, так, — сказал Гарик, — значит, вы вместе. Ну и как рука?

— Ничего с его рукой не сделается.

— Надо перевязать, я перекись привез.

— Порезал руку — ерунда.

— Это не ерунда, — сказал Гарик.

— А, бриллиантовая рука?

— Ты, отец, почти угадал.

— Ничего, ручку пальцами зажать можно, — сказал Василий Логинович. — Островский зубами писал. Ведь ты журналист?

— Да я вижу, вы толком не знакомы. Это Петр Виленкин.

— Да? А я Василий Логинович.

— Да нет, — возразил Виленкин, — мы познакомились. Никто не звонил?

— Нет.

— Я так и понял, — сказал Василий Логинович, — что ты, Петя, со своей в раздрае.

— Горячая вода есть? — деловито поинтересовался Гарик. — Приступим к экзекуции.

Снова над тазом поднимались тошные испарения, Гарик разматывал бинт; наконец тот весь упал в красноватую воду. Все трое воззрились на рану. Траншею переполнял гной. Рука заметно припухла.

— Нет температуры? — спросил Гарик.

— Нет, не знаю.

— Не лихорадит?

Василий Логинович хмыкнул, наблюдая за сыном. Тот отыскал термометр. Виленкин сунул его под мышку.

— Да, надо было сразу зашить.

— Ничего, — сказал Василий Логинович, — заживет, и следа не останется. Человек, как собака.

— Вот именно. У одних лапы — как у меня, а у других — руки, предназначенные... — начал Гарик.

— На нас и не такие дыры заживали.

Гарик принялся осторожно обрабатывать рану. Распечатал новый бинт. На легких белых полосках

вновь проступали ржавые разводы. Перебинтовав руку, он предложил посмотреть термометр. Температура была повышенной.

— Тридцать семь? — переспросил Василий Логинович. — Я на валке леса в Карело—Финской по пояс в снегу работал при тридцати восьми.

— Здесь не валка леса и не сталинская Карело—Финская. Такой вообще больше в природе нет.

— Почему нет? Места остались. Они мне иногда снятся.

— Я считаю, что необходимо показаться врачу.

— Зачем ему показываться?

— Затем, что температура свидетельствует о воспалительном процессе. Может сепсис начаться.

Василий Логинович с интересом посмотрел на сына.

— Не паникуй и говори внятно.

— Разве я говорю невнятно?.. И вообще, отец, времена людей—гвоздей прошли. Помнишь такое стихотворение у... Щипачева, что ли? Не надо из людей делать ни гвозди, ни бревна.

— Не нервничай.

— А ты не говори бессмысленных вещей. Да что вообще за спор? Пусть маэстро сам решает, это его касается.

— Так ты музыкант? — спросил Василий Логинович. — Как же я сразу не догадался.

— До Шерлока Холмса тебе далеко.

— На чем же ты играешь?.. Ну, а на гармошке? или на аккордеоне? Тоже клавиши. Нет, мы должны с тобой сходить к Няньке, тебе надо ее послушать, последний голос.

— Но сначала я отвезу его к хирургу, — напомнил Гарик.

Виленкин сказал, что они выпивали вчера, ему необходимо почистить зубы. Василий Логинович рассмеялся.

— Да эти хирурги не просыхают!..

Гарик дал тюбик зубной пасты. Виленкин пальцем потер зубы, ополоснул рот.

— Иди сюда, — позвал его Василий Логинович.

Виленкин подошел, и Василий Логинович надавил на грушу, соединенную с зеленым флаконом. Резко запахло.

— Да это же «Шипр»! — воскликнул Гарик. Но было поздно.

— Да, — сказал Василий Логинович. — Самый лучший одеколон. Теперь можно не только к хирургу, а хоть к самой Тэтчер.

— Именно к ней?

— Интересно заглянуть в глаза Железной леди. Женщина всю страну держала под собой. Ребят грохала на Фолклендах. Я думаю, ей завидуют все бабы.

— У них была еще и Диана.

— Ну и что?

— Скорее ей завидуют. Завидовали.

— А я думал, тебе нравятся только раскосые. Корейки, японки, монголки, — сказал Василий Логинович. — Интересно, а настоящим, историческим самураям не запрещалось коситься на белых баб? Ты у нас специалист. А?

— Не знаю. Петр, одевайся.

— Гм... Вообще мне думается, что они были склонны к истерикам, — внезапно заключил Василий Логинович.

Виленкин и Гарик посмотрели на него.

— Кто? — спросил Гарик.