Вариации
Шрифт:
— Надеюсь, наш бронепоезд не застрянет.
Справа и слева виднелись кусты, на открытых местах кучи соломы. Или чего? В полях было темно.
И вдруг впереди зажелтел жидкий огонь.
Они приближались. Уже угадывались крыши, деревья. Лампочка горела на столбе.
В деревню они въехали как бы через ворота: по обеим сторонам росли высокие деревья.
— Отчизна, — сказал Гарик.
Окна домов были темны, только в конце улицы что—то светилось. Они остановились посередине. Хлопнули дверцами, прошли к дому.
В доме холодный сырой воздух
— Ну как?
Виленкин кивнул.
— Маэстро, печью ты умеешь пользоваться?.. Пойдем покажу, где дрова.
Они вышли, посмотрели. Вернулись. Затем Гарик еще что—то показывал, водил по саду, — над головами круглились грузные яблоки, отражали свет из окон...
— Да! Чуть не забыл!.. — Сверкая в темноте сигаретным угольком, Гарик направился к автомобилю; вернулся он с аптечкой.
— Оставь мне бинт, йод, я сам, — сказал Виленкин.
Гарик посмотрел на него.
— Но, маэстро, мне удобней.
Они прошли в дом. Бинты засохли. Гарик сказал, что следует вскипятить воду. Виленкин снова попытался отложить процедуру, — не потому, что боялся, а просто ему не терпелось окунуться в тишину, в абсолютную тишину, и никого не слушать, и ни о чем не думать. Гарик настоял на своем. И еще некоторое время он говорил, что—то вносил и выносил, гремел посудой. Наконец вода на электроплитке вскипела. Теперь ее нужно было остудить.
— Ну а пока я затоплю тебе печь.
— Тогда я уйду ночевать в сад.
— Ты думаешь, так лучше?
— Пока да.
— Хорошо, но я хотя бы притащу дров.
И Гарик натаскал к печке поленьев, нащепал лучин.
— Слушай, — сказал он, — я тебе даже начинаю завидовать. «Я уезжаю в деревню, чтобы быть ближе к земле», — проблеял он чьим—то голосом.
Вода в кастрюльке немного остыла. Гарик вымыл руки.
— Садись вот сюда. Руку клади на табуретку. Сейчас подставлю тазик. Ну! лью.
Теплая вода потекла, всасываясь тряпками, кокон отяжелел, провис. Гарик ножницами разрезал узелок и начал осторожно разматывать. Еще полил.
— Много же тебе намотали... Целую простынь.
Он отрезал, размотав, половину; окровавленные бинты упали в мутную лужицу. Гарик снова полил на руку. Последние два или три слоя влипли в рану и почернели. Пахло скверно, спекшейся кровью. Виленкин отвернулся.
— Ну, ничего страшного, — успокаивающе сказал Гарик. — Терпи, казак, самураем будешь.
Глаза у Гарика сузились, и он открыл рану.
— Вот.
Виленкин посмотрел, чувствуя, что его сейчас вывернет от сладковатого, тухловатого запаха крови. По мякоти, на ребре ладони змеилась вспученная безобразная борозда. Некоторое время оба молча созерцали рану.
— Чем—то
Нашел он только стрептоцид. Растолок три таблетки и, обмазав все йодом, посыпал прямо в рану порошок. После этого разорвал упаковку и вынул бинт, принялся бинтовать. На белых полосках тут же проступали и расплывались огненные круги. Запах йода перебил все, в глазах Гарика горели искорки.
— Ты знаешь, временами я жалею, что променял на эту работенку, может быть, главное призвание: когда—то мне хотелось быть хирургом. В детстве я уже ловко делал вскрытие голубям. Извини за откровенность... Но что такое на самом деле детство? Это бесконечный спокойный фильм ужасов. Всю эту материю тебе надо познать руками, зубами, всем, что у тебя есть. До всего докопаться самому. Абстракции неприемлемы. Жалости к живому — никакой. Больно — это тебе... Кстати, не сильно? не туго? нормально?
— Спасибо.
Гарик отмахнулся.
— Спасибо будет потом, когда ты вернешься отсюда с чем—нибудь этаким в духе «Сада радости и печали». Кто знает, чем обернется эта как будто неудача, это как будто несчастье. «Научились ли вы радоваться препятствиям?» Итак, маэстро! В любой день ты можешь запереть дверь, пойти по дороге на шоссе, сесть на рейсовый автобус и уехать в город. Я, впрочем, завтра приеду тебя проведать.
Виленкин сделал нетерпеливый знак рукой. Гарик улыбнулся.
— Ну да, ты прав. Не приеду. Приеду через неделю.
И вот они распрощались. Гарик не прочь был остаться, но, во—первых, он обещал дома вернуться сегодня и утром, как обычно, отвезти дочь в музыкальную школу, — жили они на краю города, добираться в центр на трамвае по утрам было сущим мучением, в густой сутолоке борцовских спин, дебелых плеч; ну а во—вторых, маэстро уже был порядком утомлен, и приятной беседы у камелька все равно не получилось бы. Гарик сел в автомобиль, повернул ключ. Мотор затарахтел. Он кивнул Виленкину, автомобиль тронулся, объехал лужу, покатил, покачиваясь, в освещаемом туннеле изгородей, кустов, тьмы... скрылся.
Еще некоторое время слышен был мотор... Стих. Где—то лаяла собака.
Виленкин помочился в бурьян, взошел на крыльцо, закрыл за собой дверь, выключил свет и, не раздеваясь, лег на диван. Но долго не мог уснуть. Кружилась голова, ныла рана, — перед глазами чернел змеистый рубец, нет, еще не рубец, а короткая траншея, и в нее прятались человечки во фраках и белых рубашках или даже скорее обыкновенные кузнечики; словом, это были человечки, но держались они, как кузнечики, все движения, повадки у них были, как у кузнечиков, и большие бессмысленные стеклянные бледные глаза; они оставляли за собой пахучие следы; их было много, и все не могли уместиться в траншее. Ну и прочая ерунда. Хотя иногда возникали синие прорывы, и в них можно было погружаться как в совершеннейшую тишину. Но затем опять мельтешенье, шорох.