Вариант единорога
Шрифт:
– Они вернулись в свои подземные норы, скрытые глубоко под полом, сказала она. – Но, как знать?
– Они тоже творения твоего отца?
– Думаю, что так, – ответила она. – Но, право, сама я никогда их не видала, поэтому трудно сказать.
Они прошли мимо вольера с бронзовыми птицами с необычной синеватого цвета патиной на крыльях, щебечущих, пускающих трели, пронзительно кричащих «керрью» и развертывающих перья, словно изумрудные веера. Одни восседали на железных жердочках, другие в медных гнездах. В некоторых гнездах лежали серебряные яйца или сидели крохотные птенчики, голые, с жадно раскрытыми клювиками, хватающими мошек из фольги и червяков
В саду во внутреннем дворике с южной стороны замка она показала ему серебряное дерево, на ветвях которого висели сверкающие подобия всевозможных плодов, виданных им и вовсе неведомых.
Пройдя по коридору, Йолара остановилась перед изображением в раме, которое Калифрики поначалу принял за ее портрет: на ней было черное атласное платье с глубоким вырезом и массивный изумрудный кулон в виде кораблика, скользивший по волнам ее груди. Но когда он всмотрелся внимательней, дама на портрете показалась ему более зрелой.
– Моя мать, – пояснила Йолара.
– Такая же красавица, как и ты, – отозвался Калифрики.
В самом конце коридора красный волчок, высотой в рост Калифрики, с грустным пением вращался, балансируя на острие кинжала. Йолара сообщила, что волчок будет крутиться девяносто девять лет без завода.
Она заявила это с такой серьезной миной, что Калифрики не выдержал и расхохотался.
– За все время, пока я здесь, ни разу не слыхал твоего смеха и не видел, чтобы ты улыбнулась.
– Мне, в отличие от тебя, эти вещи давно не в диковинку, – ответила она. Я вижу их изо дня в день.
Он кивнул в знак согласия.
– Разумеется, – сказал он. Тогда улыбнулась она. И пожала ему руку на удивление крепко.
На следующий день они отправились покататься верхом на великолепных рогатых конях из металла: он на пурпурном жеребце, она на зеленой кобыле. Они долго сидели на вершине холма, любуясь долиной, горами и крепостью Джероби Клокмана. Калифрики рассказал Иоларе немного о себе, и она, похоже, слушала его с искренним восхищением, а не просто из любопытства. А когда он под конец поцеловал ее, она казалась такой неискушенной. И лишь тогда, когда они неспешно возвращались назад в крепость, она призналась ему, что не знает других людей, кроме отца, – до сих пор ей приходилось видеть только случайных купцов, менестрелей или гонцов, да и то недолго.
– Довольно странный образ жизни, – заметил он.
– В самом деле? – отозвалась она. – Я начала об этом догадываться, начитавшись книг в библиотеке. Но поскольку все это были романы, я не могла с уверенностью сказать, что в них правда.
– Твой отец, похоже, с причудами, – сказал Калифрики. – Хотелось бы мне познакомиться с ним.
– Я не уверена, что он уже совсем поправился, – заметила она. – Он словно бы избегает меня. – Проехав еще немного, она добавила:
– Как бы я хотела посмотреть мир, побывать и в других местах.
Той же ночью, как только Калифрики заслышал музыку снова, он медленно и неслышно двинулся вниз по лестнице. Остановился он только у входа в зал, откуда неслись вопли и стенания. Затем он осторожно лег на живот и потихоньку пополз вперед, так что ему удалось изловчиться и заглянуть за угол лестничной площадки, при этом глаза его находились всего в нескольких сантиметрах от пола.
Взору его предстал металлический квартет: жуткие фигуры-калеки с ликами падших ангелов. Все как один изуродованы: серо-стальные, золотые и серебряные тела сильно
Когда пьеса закончилась, бестии застыли на своих местах. Человек поднялся на ноги и взял в руки тонкую пику с алым древком, прислоненную рядом к стене. Сделав несколько шагов вперед, он ударил ею о каменную плиту в форме полумесяца. Внезапно, развернувшись на месте на шарнирах, музыканты заскользили к своим могилам и опустились в них. Когда они исчезли под полом, каменные плиты-крышки задвинулись, скрыв всякие следы их существования.
Человек водрузил пику на вбитые в стену крюки слева от себя, затем пересек залу и вышел в дверь в дальнем ее конце. Калифрики осторожно встал с пола, шагнул за порог и тоже пересек комнату, он увидел, что фигура человека достигла конца коридора и начала взбираться по лестнице, которая, как ему было известно из предыдущей прогулки, вела в самую высокую крепостную башню. Он выждал достаточно долго и только потом снял со стены пику. Когда он ударил древком о камень-полумесяц, плиты пола открылись, и он заглянул в могилы.
Демоны-музыканты поднялись из них, встали по местам и, подняв инструменты, приготовились играть. Но Калифрики уже успел разглядеть то, что хотел. Он еще раз ударил по камню, и квартет опять убрался назад. Он вернул пику на крюки и вышел из залы.
В глубоком раздумье он долго блуждал по сумрачным коридорам. Когда наконец он дошел до комнаты, где горел свет, и остановился, оказалось, что это библиотека. Заглянув в дверь, он увидел доктора Шонга, который сидел и читал.
– Калифрики, – сказал доктор, – в чем дело?
– Когда хожу, лучше думается.
– Вы еще не совсем поправились, и спать вам куда полезнее, чем думать.
– Я устроен иначе. Когда меня что-либо беспокоит, я хожу и размышляю.
– Не знал об этой вашей технической особенности. Скажите, что вас беспокоит, и, возможно, я сумею помочь.
– Я до сих пор так ни разу и не видел хозяина дома. Знает ли Джероби Клокман о том, что я здесь?
– Да. Я ежедневно докладываю ему обо всем.
– О, а не давал ли он каких-либо особых поручений, касающихся меня?
– Лечить вашу рану, подавать вам еду и следить за тем, чтобы вам оказывали всевозможные почести.
– А не изъявлял ли он желания познакомиться со мной лично? Доктор закивал.
– Да, но должен вам напомнить, что в последнее время ему нездоровилось. Однако теперь ему значительно лучше, так что уже завтра он пригласит вас с ним отобедать.
– Это правда, что мать Йолары бежала с музыкантом? – спросил Калифрики.
– Именно так я слышал. В те дни меня не существовало. Я был сделан, когда Йолара уже выросла.