Вариант Юг
Шрифт:
Да уж, ему и нам, младшей ветке семейства Черноморцев, есть что терять, если большевики и на Кубани власть возьмут. Здесь Авдей прав - кровное без борьбы отдавать нельзя. Не для того мои деды с Кавказа и Туретчины на себе мешки с добром перли, а потом эти богатства в развитие хозяйства вкладывали, чтобы их какой-то Ленин или Бронштейн на мировую революцию разбазарили. Шиш им! Пусть попробуют взять, кровью умоются, и дело здесь не в пасеках, табунах и землях. Даже будь у меня за душой только одна шашка, конь и единственная папаха - это мое, и пока я жив, таковым оно и останется.
Впрочем, из разговора с близкими я понял, что не одинок в своих думах. Сейчас
Все! Прочь думы тяжкие. Я вернулся домой, и теперь на некоторое время можно расслабиться. И только я об этом подумал, как сразу же заснул спокойным сном.
Окрестности Белгорода. Ноябрь 1917 года.
Первое серьезное полевое сражение Гражданской войны, с которого многие историки начинают отсчет кровавой мясорубки, произошло 25-го ноября 1917-го года. В этот день два батальона 1-го Ударного полка под командованием полковника Манакина, через Сумы на Белгород, продвигающиеся по железной дороге из Могилевской ставки в Новочеркасск, подходили к станции Томаровка. Почти полторы тысячи ударников при пятидесяти пулеметах на двух эшелонах с одной стороны. С другой большевики. Четыреста харьковских красноармейцев и около трехсот запасников, усиленная рота поляков, полтысячи балтийских матросов и революционных солдат товарища Ховрина, два бронепоезда, четыре бронеавтомобиля и большое количество пулеметов. Между противоборствующими сторонами небольшая станция и поселок.
Преимущество на стороне большевиков. Однако драться никто не хотел. В то время еще не было такого ожесточения между людьми, когда они не брали пленных. И кто знает, если бы не приказ Антонова-Овсиенко: «Во что бы то ни стало не пропустить корниловцев на Дон», может быть, и не случилось бы этого боестолкновения. Ударники могли повернуть и обойти заслон красногвардейцев, а большевики этого не заметили бы. Но категорический приказ командующего Петроградским Военным Округом был. И комиссар 1-го Петроградского отряда революционных сводных войск, бывший прапорщик Иван Павлуновский, волею случая, оказавшийся старшим революционным командиром в Белгороде, был вынужден его выполнить.
Вот только возник вопрос, а кто будет громить ударников? Поляки Мечислава Яцкевича? Нет, им это не нужно. Одно дело в Белгороде с красным флагом ходить, родные песни про Великую независимую Польшу по пьяни петь и местное население по-тихому грабить, а другое с корниловцами драться. Тогда может быть запасники или харьковские красногвардейцы? Тоже нет. Они в большинстве своем люди спокойные и не суетливые, в атаку идти не желали и думали о грядущей демобилизации. Поэтому в распоряжении Павлуновского оставались только бронепоезда под общим командованием знаменитого матроса Железняка, да балтийцы с петроградцами. Но и тут заминка вышла. Воевать был готов только один бронированный монстр и две сотни моряков. А все остальные бойцы молодой Красной Гвардии проголосовали и решили, что первыми огонь не откроют.
Сомневаться некогда, ударники все ближе подступали к Томаровке, и Павлуновский, возглавив сводный отряд, приказал выдвинуться на станцию и вступить с корниловцами в бой. Пыхнув парами, блиндированный паровоз потянул бронепоезд и направился навстречу противнику. А спустя пару часов
– Огонь! Круши сволочей!
– по внутренней связи бронепоезда отдал команду матрос Железняк.
– Сейчас!
Откликнулся своему командиру один из лучших комендоров Балтийского флота Василий Серебряков, и первым снарядом разнес паровоз головного вражеского эшелона. Из вагонов тут же посыпались сотни солдат в серых шинелях, а Серебряков перевел огонь на второй эшелон, пару снарядов влепил в теплушки, а третьим повредил последний паровоз. Основная цель была достигнута, подвижной состав корниловцев оказался выведен из строя и пришел черед станции. Тяжелые гаубичные снаряды перепахивали железнодорожное полотно, подкидывали вверх подмороженную землю, щепки, камень и людей, и корниловцам оставалось погибнуть или отступить. Однако по какой-то причине комиссар Павлуновский предложил полковнику Манакину сдаться, и приказал прекратить огонь.
Командир ударников, не будь дураком, на временное перемирие согласился и, пользуясь короткой передышкой, попробовал обойти бронепоезд, чтобы подорвать за ним пути. Хороший план, да вот только Павлуновский, Ховрин и Железняк, тоже не простаки. Они сообразили, чем им грозит окружение. И погрузив на площадки бронепоезда балтийцев, отстреливаясь из пулеметов и орудий, отряд Красной Гвардии выскочил из кольца и вернулся в Белгород.
На следующий день Иван Павлуновский отправил в Петроград телеграмму:
«Отряд Корнилова, численностью до 3-4 тысяч человек с достаточным количеством пулеметов, занимает ст. Томаровку в 28 верстах от Белгорода. 25 ноября мы дали первый бой войскам Корнилова. Бой произошел у Томаровки. Результаты боя: один эшелон Корнилова разбит, другой поврежден. Наши потери: 2 убитых, 3 раненых. Потери Корнилова неизвестны, должно быть, значительны».
Это известие вызвало бурную реакцию среди верхушки большевиков. Настолько, что Лев Давидович Троцкий в газете «Известия» про бой даже статью тиснул. И там же был опубликован документ под названием «Декрет об аресте вождей гражданской войны против Революции». Но это все было где-то далеко, в столице, а события вокруг Сумской железной дороги развивались своим чередом. Ударники Манакина все же подорвали железнодорожные пути, и этим оградили себя от грозного красного бронепоезда, а большевики ждали подкреплений и повторять свою попытку разгромить корниловцев не пытались.
В итоге, на некоторое время все замерло без движения. Обе стороны отдыхали и боевые действия продолжились только 27-го ноября, когда ударники покинули Томаровку и направились к станции Сажное на железнодорожной ветке Москва-Харьков. К товарищу Павлуновскому в этот же день, ближе к вечеру, прибыла помощь, 1250 лихих севастопольских моряков Алексея Мокроусова с четырьмя трехдюймовыми орудиями и парой аэропланов...
Командир 1-го Черноморского революционного отряда, широкоплечий брюнет, как и все вокруг него, в бушлате и бескозырке, не стал ждать, пока эшелон с моряками остановится на станции Белгорода. Он спрыгнул с подножки вагона, а за ним последовали его ближайшие помощники, среди которых находился уже знакомый нам старший рулевой с эсминца «Гаджибей» Василий Котов. Матросы промели своими клешами загаженный холодный перрон и напротив входа в вокзал их встретили местные командиры, комиссар Павлуновский, его товарищ Ильин-Женевский и вожак балтийских моряков Ховрин.