Василий Шульгин
Шрифт:
Без преувеличения можно сказать, что рост городской жизни вызовет переворот в нашей промышленности… прилив капиталов в промышленность за последние 3 года увеличился более чем на 1,5 млрд. рублей. Но и этих средств было недостаточно для более мощного развития промышленности, для удовлетворения сполна потребностей внутреннего рынка в продуктах отечественного производства и для освобождения страны от экономической зависимости от иностранного ввоза…
СПб., 10 июля 1914 г.
Председатель Совета Н. Авдаков
Товарищ Председателя В. Жуковский» [90] .
Но в конце «Записки…» следовало предупреждение правительству: действующие законы устарели, промышленники испытывают ненужные стеснения, «…успешное развитие возможно
Тогда еще никто не предполагал, что спустя два года во время войны это предупреждение обернется требованием передать государственную власть промышленной и финансовой элите (растущим с «американской скоростью» городам). А Шульгин (кто бы мог подумать!) окажется в лагере оппозиции.
90
Россия. 1913 год. Статистико-документальный справочник / Ред-сост. А. М. Анфимов, А. П. Корелин. СПб., 1995.
Экономика экономикой, но был еще один тревожный индикатор перемен — это национальная культура и, в частности, литература. Накануне Первой мировой войны доминирующим явлением русской словесности стал так называемый Серебряный век. Если вспомнить главное поэтическое явление золотого века, поэму Александра Пушкина «Евгений Онегин» и символ веры ее героини Татьяны Лариной («Но я другому отдана и буду век ему верна»), то «серебряные герои» и их авторы уже руководствовались иными моральными ценностями. Накануне 1914 года петербургский литературный мир был поражен эпидемией самоубийств: стрелялись, вешались, травились, топились десятки молодых людей. Как заметил поэт Станислав Куняев, «обезбоженность, порой переходящая в открытое богохульство, успехи и достижения в сексуальной революции, равнодушие, а порой и ненависть к семейным устоям, безграничное злоупотребление „правами человека“, культ греха и потеря инстинкта самосохранения привели Серебряный век к девальвации божественной ценности жизни, к душевной опустошенности его „продвинутых детей“, к потере смысла человеческого существования» [91] .
91
Куняев С. Ю. Любовь, исполненная зла. М., 2013. С. 68.
«Мы — дети страшных лет России» — так звучал диагноз Александра Блока.
Глава тринадцатая
Дума и перевооружение армии. — А. И. Гучков против великих князей. — Что важнее — армия или флот? — Французские банки диктуют, что важнее. — Генералы недовольны
Столыпин неспроста предостерегал — война при таком состоянии экономики будет самоубийством.
Наш герой тоже имел представление о состоянии армии и вооружений, будучи членом думской редакционной комиссии (и еще — по местному самоуправлению, по неприкосновенности составления личности, об уставе и штатах университета, для составления всеподданнейшего адреса, по Наказу). В целом до 1917 года Шульгин располагал огромным объемом военной и специальной информации, в Четвертой Государственной думе был товарищем (заместителем) председателя комиссии по военным и морским делам, а с августа 1915 года — членом Особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства (кратко: Особое совещание по обороне).
Конечно, он не стал генералом или полковником, да и не мечтал об этом. Но постепенно его представления о характере государственного управления менялись.
Началось весной 1908 года, когда Государственная дума неожиданно отказала Морскому министерству в кредитах на сооружение четырех дредноутов для Балтийского флота. Это был громкий скандал: лояльная Дума бросила вызов правительству. Именно тогда Гучков раскритиковал безответственность великих князей.
В воспоминаниях Никанора Васильевича Савича, заместителя председателя думской фракции октябристов, описаны обстоятельства отказа: «При рассмотрении проекта сметы на 1908 г. мы нашли в ней громкий дефицит, причем никаких сумм не предполагалось отпустить
Никакой сметы стоимости кораблей не было уже хотя бы потому, что ведомство не знало, что оно намерено строить, так как к составлению проекта кораблей еще не приступали, шли только споры о том, какие задания надо поставить для будущего конкурса на проект… Постройка проектировалась на заводах для того неприспособленных, их стапели были слишком малы для таких больших кораблей, оборудование недостаточно, частью его не было вовсе. Так, Обуховский завод, которому предстояло соорудить новые 20-дюймовки в 50 калибров, не имел для того станков, кои надо было заказать за границей и ждать их изготовления года полтора. Переоборудование заводов требовало много времени и денег, которых ни у них, ни у ведомства не было, как не было и проекта переоборудования.
Ведомство и его заводы запутались в долгах. Уже давно оно усвоило систему использования денег, отпущенных на постройку боевых судов, на сооружение других судов, на которые оно не рассчитывало получить кредитов… Естественно, накоплялась задолженность заводам, которые, в свою очередь, писали и переписывали векселя в банках» [92] .
К этому добавим, что континентальная империя нуждалась в модернизации прежде всего сухопутной армии, в чем Совет государственной обороны был совершенно прав.
92
Савич Н. В. Воспоминания. СПб.; Дюссельдорф, 1993. С. 39–40.
Савич не писал о коррупции в Морском министерстве — может, никакой коррупции не было. Но, по крайней мере, две детали видны.
Общая сумма российского долга Франции накануне войны составляла 27 миллиардов франков. Под контролем французских банков находилась не только металлургия и угледобыча в Донбассе, но и судостроительные верфи «Наваль» в Николаеве. Надо учесть и заинтересованность Парижа в организации противостояния растущему давлению Германии на Балканах.
Вывод Савича: «Было ясно, что все в ведомстве остается по-старому, оно опять готовит нам Цусиму» [93] .
93
Там же. С. 42.
Столыпин выступил с думской трибуны, призывая депутатов изменить свое решение: «…может быть, морское ведомство еще не доказало того, что в настоящую минуту возможно доверить ему те сотни миллионов, которые необходимы на выполнение общей программы нового судостроения. Но, господа, не лишайте же морское ведомство возможности доказать вам это, не расстраивайте это ведомство в корне. Ведь, господа, во всех ведомствах есть неустройства».
Видимо, депутаты чего-то не поняли и не поддержали премьер-министра.
Несмотря на то что военный совет был прав в защите интересов сухопутных сил, Государственный совет (верхняя палата) восстановил кредиты Морскому министерству.
Характер финансовых и военных взаимоотношений между Россией и Францией фактически был настоящей торговой сделкой: Париж платил за свою безопасность. Военный министр В. А. Сухомлинов, сменивший генерала Редигира, описал суть дела без дипломатических иносказаний: «Французы охотно шли навстречу нам в деле помощи по постройке железных дорог, в особенности тех из них, которые имели стратегическое значение.