Васька-немец
Шрифт:
Как в воду глядела мать Тани. Почему-то вечером перед сном Эрик не выходил у нее из головы, вспоминался разговор с ним в клубе во время перерывов в концерте, прогулка по берегу реки, шальные соловьи, которые будто старались друг перед дружкой, чтобы понравиться им. Вспоминались его глаза, голос, его жаркие руки, когда он взял ее руку в свои перед прощанием. Без особой тревоги вспоминалась угроза Вовки Зубана. "Ревнует, дурачок! Ну, разве не понятно ему, что они не пара, не понимает, что им даже говорить не о чем. Не поймут друг друга!"
На другой день они снова гуляли по берегу Цны. И снова
— Скоро, совсем скоро, нас отправят домой, — говорил грустно Эрик. — До вчерашнего дня я с нетерпением ждал этого момента, а вчера вечером мне вдруг захотелось еще немного побыть здесь, захотелось, чтобы ты на экзаменах разговаривала на немецком языке наравне с преподавателями.
Тане приятно было это слышать, приятно шагать рядом с Эриком по узкой тропинке. Нежная теплота пронизывала ее, когда их руки случайно соприкасались. Он снова рассказывал ей, как прекрасна его Бавария.
— А соловьи у вас есть? — спросила Таня.
— И соловьи, и черемуха, и шмели, и сосны — все такое же. Только еще есть горы…
— Я никогда не видела гор, — сказала Таня, — и ни разу не видела моря.
— Моря у нас нет, у нас озеро, как море, берегов не видно. И совсем неподалеку Баден-Баден. Там русские любили жить. Тургенев там был, Достоевский. Русским у нас всегда спокойно и хорошо жилось.
Гуляли они по берегу реки, сидели под соснами, слушали соловьев и на следующий день, и через день, и через два дня, и через неделю. Таня все с большим нетерпением ждала встречи с Эриком, все нежнее и томительней были их прикосновения друг к другу. Эрик был внимателен, заботлив, терпелив, только глаза его темнели от страсти, когда он прикасался к ее руке. Все томительнее, страстнее были их прощания.
— Хочешь, я покажу тебе наши горы, озера, замок Людвига? Ты будешь очарована! — сказал однажды Эрик. Они стояли на своем любимом месте, на высоком берегу реки среди высоких сосен с жаркими желтыми стволами. Соловьи внизу у воды, казалось, совсем потеряли головы от счастья, страсти.
— Хочу, — невольно вырвалось у нее.
— Хочешь? Ты, правда, хочешь? — не сдержался, схватил он ее возбужденно за руки.
— Хочу, — горячо глядела она ему в глаза. — Но как это сделать?
— Поедем со мной! Я тебя люблю, я давно тебя люблю. Я не представляю свою жизнь без тебя. Моя семья, папа с мамой, моя сестра примут тебя как родную, как дочь, как сестру! Я уже написал им, что встретил тебя, что ты так похожа на Ингу.
— Я тоже не знаю, как я буду без тебя, — прошептала она. — Но как мне быть? Институт, мама с маленькими братьями, и разве меня просто так отпустят с тобой, с пленным? Разве это можно?
— Можно, можно, — снова горячо заговорил он, не выпуская ее рук из своих. — Я уже говорил в лагере, узнавал… Только разрешение надо ждать. А сначала надо жениться нам здесь, по вашим законам. Потом будет можно… Меня должны были с первой партией отправить домой через два дня, но я отказался, попросил, чтоб меня пока оставили… Давай зарегистрируемся по вашим законам.
Она от волнения, от
— Вот они где, голубки!
И увидев, что на его слова они совершенно не обращают внимания: как стояли прижавшись друг к другу, так и стоят, крикнул громче и жестче:
— А ну отлипайте друг от друга! Слиплись, сволота!
Тут только они услышали его, отстранились друг от друга.
— Слушай, Вовка, уйди, уйди, пожалуйста, от нас, — спокойно, но умоляюще заговорила Таня. — Отстань, не мешай. Не до тебя.
— Я тебе говорил, чтоб ты не вожжалась с ним? — спросил желчным голосом Вовка и сам себе ответил: — Говорил. Я тебе говорил, что прирежу фрица, если увижу его с тобой? Говорил. Сейчас на твоих глазах я буду его резать, а пока потешусь. — Он резко, почти не размахиваясь, ударил Эрика в челюсть.
Немец не ожидал удара, не успел защититься и полетел на землю, на коричневые иголки сосен. Таня сама не поняла, что с ней произошло. Она прыжком, тигрицей кинулась на Вовку, вцепилась ему ногтями в лицо, в глаза. Зубан взвизгнул от неожиданности, упал навзничь. Таня оказалась на нем. Вцепилась руками в его чуб и стала долбить его затылком об обнаженный корень сосны. Зубан извернулся, скинул ее с себя и, завывая, прикрывая окровавленное лицо ладонями, бросился бежать от них. Вся эта схватка заняла по времени секунд пять, не больше. Таня поднялась, глядя вслед убегающему Вовке, и вдруг ей стало так неудержимо смешно, что она захохотала.
В эту ночь она пришла домой поздно, раньше никогда так не приходила. Оба младших брата уже спали. Не спала только мать. Она все сразу поняла и заплакала тихо, чтобы не разбудить сыновей.
— Мама, я выхожу замуж. Завтра мы подаем заявление в загс и попросим, чтоб нас поскорей расписали.
— За кого, за кого ты выходишь, а? За немца! Они же твоего отца убили! Ты подумала, ты хорошо подумала о себе, о братьях своих, о матери? — шепотом причитала мать.
— Мама, Эрик никого не убивал. Он не хотел воевать с нами. Его насильно взяли. Он студент, как я. Я тебе говорила об этом. И он никого не убивал, ни русских, ни татар… А вас мы не бросим. Мы будем непременно помогать, оттуда легче будет помочь. Мы уже все обговорили с Эриком.
— С Эриком она обговорила, — горько качала головой мать. — А с родной матерью поговорить не понуждалась…
Таня прижала голову матери к своей груди и тоже завсхлипывала.
На другой день они с Эриком подали заявление в загс. Расписать их обещали через три дня. В эту ночь Таня снова пришла поздно. А на следующий день они, как прежде, гуляли по своим любимым местам у реки и говорили о будущем. Тихонько брели, поднимались вверх по склону к соснам. И были увлечены разговором так, что не заметили, что три пария, прижавшись к стволам сосен, стоят, ожидают. Один из них Вовка Зубан. Лицо у него обезображено полосами от ее ногтей.