Васька
Шрифт:
– А ты что?
– Чего я-то… Не дают, ну…
Осип поглядел на нее внимательно. Спросил быстро:
– Булка есть?
– Нет. Всю приела.
– А там что? – Он кивнул на узелок. – Дай гляну.
Он развязал узелок по-волчьи, зубами. Там оказались баночка из-под крема «Леда» с мелкой монетой, хлебная карточка, проездной до Лоси, крошечная иконка, уголок зеркала, соевая конфетка «шантеклер» и несколько конфетных фантиков. Конфету Осип съел, остальное вернул, чтобы завязала сама.
– Снова идти?
–
– Пардон, пардон! – заторопился Гоша. – Куда же вы ее засылаете? Она мне самому нужна! Добрый день, товарищ Чугуева!… Мне ее бригадир обещал!.. Присаживайтесь.
Чугуева вопросительно поглядела на Осипа.
– А оселок? – спросил он.
– Я вам достану оселок, – пообещал Гоша. – У нас есть. На кухне. Я вам подарю…
– Это еще когда будет, – сказал Осип.
– А у меня задание газеты. Экстренное! Я полчаса жду.
– Ступай, Васька! – сказал Осип.
Чугуева вопросительно поглядела на Гошу.
– Нет, пардон! Послушайте, если она уйдет, я пропал… Прошу вас… Бывают же у человека, в конце концов, крайние обстоятельства.
– Бывают, – сказал Осип. – А тебя за оселком послали, надо было принесть, – и зашлепал по мокрым доскам в темноту.
– Осерчал, – вздохнула Чугуева.
– Ничего. Я ему подарю оселок. И еще у нас где-то валяется отвертка… Ваше имя, пожалуйста?
– А на что вам?
– Как же… Не могу же я вас называть Васей.
– Ну, Маргарита… – застенчиво проговорила Чугуева и покраснела.
– Видите, как хорошо! Маргарита! В этом уже есть что-то. Маргарита – по-латыни «жемчужина». Где-то у меня тут блокнотик… – Гоша стал весело охлопывать себя, будто заплясал цыганочку. – Ага, вот он. Мне у вас колоссально везет. Не успел спуститься, завалило Круглова. Ну вы, конечно, понимаете, не в том везет, что его завалило, а в том, что сюжет… И опять не то… Наплевать на сюжет. Повезло в том, что рядом оказались вы и спасли его. Вербицкая написала бы – вырвали из когтей смерти… Теперь так не пишут… Современный очерк требует динамики, Рита. А Круглова я понял плохо. Чуть не сосватал филата вам в женихи.
Он засмеялся, приглашая и Чугуеву повеселиться над его технической наивностью. Она прослушала его смех с тем же недоумением, с каким слушала рассказ о Круглове. Гоша поперхнулся и сказал:
– А время идет. Присядем.
– Садитесь. Мы постоим, – возразила Чугуева.
– Тогда и мы постоим. Равноправие… Вы с Волги?
– А вам что?
– Как это что? Простите, я не представился! Успенский, Георгий Георгиевич. Писателя Успенского знаете? Нет? Это хорошо, потому что я не тот Успенский, которого вы не знаете, а другой Успенский, которого вы тоже пока не знаете.
Она смотрела на него тревожно.
– А кроме шуток, мне поручили написать про вас очерк.
– Про меня? – ожила наконец Чугуева. – Еще новости! На меня ни
– Вы не поняли, Рита. Редакция заказала положительный материал… Какая духота у вас… Дышать нечем. Как в сицилийском быке. Вы слышали о сицилийском быке?
– Нет.
– О, это весьма интересно! Я недавно вычитал: царствовал в Сицилии тиран Фаларид. Давно еще. До нашей эры. И вот этот Фаларид приказал сделать из железа быка. И тех, кто ему не нравился, загружали в быка, запирали люк, а под быком разводили костер.
– Вот они, капиталисты, что делают, – сказала Чугуева. – Мне идти!
– Куда идти? А очерк? Итак, вернемся в двадцатый век, Рита. Судя по круглым «о», жили вы на Волге. В колхозе. Верно? Да, самое главное! У быка была разинутая пасть, представляете? И, когда несчастных поджаривали, они, конечно, выли. А получалось, будто бык мычит… Только и всего. Хитроумно, не правда ли?
– Господи, куда это Осип подевался? – тоскливо промолвила Чугуева.
– Ах, да, Осип. Давайте продолжим, – Гоша снова похлопал себя по бокам, достал блокнот. – Скажите, пожалуйста, Рита, вы сами подошли к Круглову, когда случилась авария, или он позвал вас?
– Ничего не знаю.
– Как не знаете?
– А так. Митьку спросите. Он бригадир, он знает, что говорить, а чего нет.
– Да ведь мне не про бригадира писать, а про вас. И не опасайтесь, пожалуйста. Мне заказан положительный материал. К женскому празднику. Панегирик советской женщине. Так что я к вам явился не Зоилом, а скорей Исократом.
– Это вы там работаете?
– Да нет. Это был такой сочинитель хвалебных речей – Исократ. Он сочинял, а говорили другие… Кстати, Исократ сочинял свой первый панегирик десять лет, а с меня требуют сегодня вечером.
– Да что вам надо-то? Я не пойму.
– Мне надо все. Моя задача – написать так, чтобы читатель увидел вашу душу и вашу жизнь. Подумайте только, вас узнает весь Советский Союз. Мама развернет газету и скажет: вот она, моя жемчужинка! Разве это не приятно?
– До Клима Степановича тоже дойдет? – спросила Чугуева, оглянувшись. – А кто это?
– Председатель исполкома.
– Конечно. И до Клима Степановича дойдет. Газета популярная. Читают ее в самых глухих уголках России.
– И высланные?
– Какие высланные? Да вы не волнуйтесь.
– А ежели я не желаю?
– Почему? Я хорошо напишу. Точно.
– А я все одно не желаю. – На лице Чугуевой заблестел крупный пот. – Не желаю… Мне недосуг. Марчеванить надоть.
– Гвозди бы делать из этих людей, – в сердцах процедил Гоша.
– Чего?
– Ничего… Послушайте, Рита, меня сам редактор направил. Давайте присядем и побеседуем, как эти самые, как их… ну, как земляки. Представьте, я вам земляк или, еще лучше, кум, навестил вас…