Васька
Шрифт:
Таковы были руководители Московского Метростроя в тысяча девятьсот тридцать четвертом году.
Но не этих руководителей ждали на шахте 41-бис. На шахте 41-бис ждали особого начальника, начальника нового типа, начальника, если можно так выразиться, нештатного, вернее сказать, начальника неначальствующего. Словом, ждали начальника, портрет которого по праздникам вывешивался рядом с портретом товарища Сталина.
Вся стройка, от землекопа до инженера Ротерта, величала этого начальника Первым Прорабом. А журналисты еще задушевней – Магнитом Метростроя.
Первый Прораб по заграницам не ездил и никаких метрополитенов сроду не видал. Но, стоило
От одного его присутствия ярче блестели электрические лампочки и быстрее твердел бетон.
3
Получив секретное предупреждение о Первом Прорабе, начальник 41-бис Федор Ефимович Лобода принял необходимые меры: велел Мите Платонову проверить, есть ли вода в бачках, послал нарочного будить заместителя по технической части и проглотил крепительную таблетку. Сердито кивнув вахтеру, Митя побежал к белеющему снежной тюбетейкой копру. Встреча с Татой опять ставилась под вопрос. Свидания с ней срывались уже два раза. Сперва кто-то насыпал гвозди в насос. Надо было искать вредителя. А через неделю на шахте загорелась изоляция. Снова пришлось звонить Тате, объяснять намеками, почему поход в кино отменяется. «Что у тебя там, пожар?» – перебила Тата. О таких вещах по телефону говорить не полагалось, и Митя повесил трубку. Тата была прямолинейная как рельс.
Правда, Митя условился сегодня не на семь часов, а на восемь тридцать, и не все еще потеряно. «Сколько он может у нас пробыть?» Ну, десять минут, ну, двадцать от силы… – подсчитывал Митя на ходу. – У него не мы одни: и МК у него, и ЦК, и Политбюро, и транспортная комиссия… Через полчаса прибудет…»
Закончить подсчеты не удалось. Словно из-под земли возникла Чугуева.
– Ну что у вас опять? – протянул он.
Еще днем она приставала, чтобы он принял ее к себе в бригаду.
– Возьми меня, товарищ Платонов, – загудела Чугуева густым, виолончельным голосом. – Ей-богу, возьми… Я бы на молоток встала.
– Опять двадцать пять. На мойке стоишь? Чем не работа? Что тебя там, обижают?
– Обижают.
– Кто?
Она засопела.
– Кто обижает? Ну кто? Давай быстрей, время – деньги.
– Ломовики фулиганят, – пробормотала она и смутилась. Сама поняла, что причина не больно уважительная.
– Что, что? – переспросил Митя.
– За титьки лапают, вот что, – сказал она громко.
– А ты их лопатой. Небось с тремя справишься.
– Да-а, с ими справишься… Возьми, товарищ Платонов…
– Ты русский язык понимаешь? Нельзя. Утургаули тебя не отдает. А за то, что не отдает, ругай не его, себя. Больно хорошо работаешь. Ясно?
– Ясно… Возьми, Митя, а?
– Давай не поднимай этого вопроса. Вкалывай на мойке, а под землю не спеши. Придет время, все там будем. Договорились?
– Договорились… Возьми, товарищ Платонов…
– Ну куда? Куда я тебя с твоими габаритами возьму? Да ты там, в штольне, не развернешься, если хочешь знать…
«Поглядела бы Татка, как с кадрами работаем!» – усмехнулся Митя, опускаясь в клети.
И позже, в штольне, он не просто проверял бачки, не просто взбадривал уснувшего откатчика, не просто намекал бригадирам на грядущее посещение, а как бы изображал все это на сцене, постоянно ощущая оценивающий взгляд самого неподкупного зрителя – Таты.
Закончив инспекцию, он поднялся наверх, под студеное звездное небо. Фонарь в дальнем углу стройплощадки с казенной
Работать там никто в эту пору не мог, а свет в окошке мерцал. Уж не забрался ли какой-нибудь энтузиаст с соседней шахты отвинчивать с импортной бетоньерки дефицитную шестеренку? Такое не раз случалось и, к сожалению, молча поощрялось руководителями, увлеченными соревнованием.
Митя тихонько подошел к окну и глянул через кресты кованой решетки. Конвульсивное керосиновое пламя пылающей ветошки едва освещало придел.
Возле бетоньерки стояла на коленях Чугуева и отвешивала поклоны. Митя, лязгнув железной задвижкой, вошел в церковь и встал подбоченившись. Она поднялась.
– Чего ты делаешь? – спросил Митя спокойно. – Тебе что, не доводили до сведения, что бога нет?
– Доводили… – Она вздохнула судорожно, как вздыхают малыши, наплакавшись. – Сейчас пойду. А если уж и в небесах ничего не осталось, и ты меня под землю не берешь, скажи, что мне, дуре, делать? Что мне делать, товарищ ты мой драгоценный?
– Что делать? – Митя рассердился. – А вот что: Магнит прибудет, проси, чтоб поставили твой вопрос на Политбюро!
«Вот так, Татка, работаем с человеческим материалом, – похвастал он мысленно. Когда песочком, а когда – бодрой шуточкой!»
И побежал в контору. Морозец был крепкий. Снег соленым огурчиком хрустел под сапогами. Чугуеву постигла какая-то невзгода. Надо было внимание проявить, по душам побеседовать, подобрать ей антирелигиозную литературу. Почитает, поработает над собой и перестанет креститься. В культпоход бы затащить, на какую-нибудь кукарачу.
Кукарача, кукарача, А литературы недостача, –сложились сами собой стишки. Митя прикинул на слух, вроде не совсем складно… Что все-таки с ней приключилось? Тихоня, на язык наступи – смолчит. А нынче словно с ума своротила. Может, с родителями беда, а может, забеременела? В метростроевской спецовке и родит – не заметишь…
Кукарача, кукарача, А спецовки недостача.Так вроде лучше. А с Чугуевой какая-то авария. Если разобраться, никакой причины уходить с гравиемойки у нее нет. Там она номер первый. С начальством лады. Девчонки смеются, что прораба Утургаули Чугуева обожает до немоты. Тоже нашла идеал – старика тридцатипятилетнего. Ухажеров не досталось, что ли?
Кукарача, кукарача, Ухажеров недостача.