Васька
Шрифт:
В котловане было сумрачно. Работали только насосы. Метростроевцы, местные и приезжие с 41-бис, сгрудились под настилом.
– Завод имени товарища Петровского, – бормотал Гусаров, – обязался выдать двести пятьдесят тонн проката, паровозостроители – два трактора сверх плана… Композитор Василенко создает симфоническую поэму на тему челюскинской эпопеи, художник Бродский готовится отразить подвиг на полотне. Писатель Федин глубоко взволнован…
– Что это? – спросил Митя Чугуеву.
– Беседа, – отвечала она. – Начальник приезжал. Шумел, что слаба политическая заправка. Собери, говорит, людей. Подыми, баит, кузькина мать, настроение. Николай Николаевич никогда бы этого не позволил.
Говорят,
– А наша почетная задача – встретить героев успехами в вопросе опалубки и в вопросе бетона…
– В вопросе бетона ничего не выйдет, – сказала Чугуева тихо.
– Кто базарит? – вяло спросил Гусаров. – А? Не слыхать.
– Я базарю, – откликнулась она. – В дождь бетонить не стану.
Гусаров замолчал. Всем показалось, что инженер заснул окончательно.
– Вот, полюбуйтесь, товарищи, – наконец проговорил он, – вся страна приветствует челюскинцев встречными обязательствами, а она базарит.
– Челюскинцев спасли, чего их поминать, – возразила Чугуева. – Котлован спасать надо. Тебя же завалит, хоть ты инженер. А у тебя баба с пузом.
Гусаров посмотрел на спорщицу клюквенно-красными от хронического недосыпа глазами.
– Это чья? – спросил он.
– Моя, – ответил Митя.
«Опять Митьку подвела», – вздохнула Чугуева.
– Она дело говорит, – продолжал Митя. – Гроза идет, а вы обедни читаете. Какой может быть бетон, когда у вас опалубка рассохлась.
– Рассохлась? – Гусаров шутовски развел руками. – Да что вы?! Первый раз слышу!
Ах, как захотелось ему рассказать, почему рассохлась опалубка.
Он рассказал бы, что копать котлован начали еще год назад и работали по всем правилам: оградили площадку, выселили жильцов из трехэтажного дома, повесили доску показателей и ежедневно давали 120–130 процентов нормы. Его, Гусарова, за отличную организацию работ отметили Почетной грамотой и премией. Работы продолжались. На глубине пяти метров врезались в плывун, и с этого момента начались неожиданности. Не помогали ни водопонижение, ни замораживание, ни двойной шпунт. Песчаный кисель лез через все щели. Выработка снизилась катастрофически – до 20 процентов. Ему, Гусарову, влепили строгий выговор за развал работ и понизили в должности. А высшие руководители взялись за то, за что берутся любые руководители в щекотливых ситуациях: сели заседать. Заседали они без малого полгода, и, пока спорили, проводили консультации с немецкими, американскими и датскими специалистами, выискивали пораженцев и саботажников, ограждение котлована завалилось, а жильцы трехэтажного дома самовольно вернулись в свои покинутые квартиры. Выселять их второй раз Гусаров не решился, чтобы не прослыть маловером. Подошел январь. И оказалось, что крутые рождественские холода, как это не раз случалось, пособили больше, чем консультанты и политбеседы. Комсомольцы-молотобойцы продолбили крепчайший, как скала, грунт кирками, ломами, кайлами, клиньями и пробились до нижней отметки. Выходы плывуна были прижаты булыжной отсыпкой и подпорными стенками, опалубка и тепляки были возведены досрочно. Гусарову дали путевку на курорт и назначили начальником дистанции. Оставалось «зафиксировать» котлован, соорудить внутри его надежный железобетонный ящик и ехать в Сочи.
Бригады были нацелены на круглосуточную работу. Бетонирование должно быть окончено безоговорочно, пока не пришло лето и не размок грунт.
– Иначе, – предупреждали агитаторы, – оживет плывун и котлован превратится в братскую могилу.
Бригады
И все бы кончилось благополучно, если бы был цемент. А цемента не было. Почему-то весной 1934 года на Метрострое цемента не оказалось.
На слезные просьбы Гусарова метроснаб отвечал:
– На складах ни одного килограмма.
А высшие руководители советовали:
– Выпутывайтесь как-нибудь.
Как-то бессонной ночью Гусаров вспомнил, что Первый Прораб обещал ему: «Все дадим, что попросите. Меда надо – меда дадим!» И рано утром через головы многоэтажного начальства, на свой страх и риск, он добрался до засекреченного телефона. Энергичный баритон дал конкретный ответ:
– Цемента у нас нет. Мы вас обеспечили прекрасным человеческим материалом. Потрудитесь руководить так, чтобы работы шли возрастающим темпом. Мы вам доверяем.
А солнышко грело, опалубка рассыхалась, плывун ломал переборки, изможденные насосы выходили из строя.
Вконец издерганный Гусаров бросился в Моссовет и предложил одну из своих двух комнат в обмен на вагон цемента. Одичавшего прораба пожурили за паникерство, комнату, конечно, не взяли, но и цемента не дали. А в случае срыва плана вежливо пообещали оргвыводы.
Лето шло, а котлован каким-то чудом стоял, хотя и вел себя мистически. На днях, например, после небольшого грибного дождичка геодезисты обнаружили, что все его 100 метров длины, 30 метров ширины и 15 глубины, словом, весь котлован целиком аккуратно сдвинулся на шесть сантиметров в сторону от оси трассы, сдвинулся вместе со сваями, лебедками и паровыми котлами, с доской показателей и со сменным инженером Гусаровым.
Наконец в июне месяце из города Вольска прибыл поезд с цементом. Поступило срочное распоряжение: вести бетонные работы широким фронтом. Распоряжение было правильное, но невыполнимое: за месяцы бесплодного ожидания специалисты-бетонщики разбрелись, а опалубка пришла в полную негодность. Поэтому и вызвали бригаду Мити Платонова, известную по всему радиусу под названием «беда и выручка».
Все это промелькнуло в мыслях Гусарова за одну секунду, но он ничего не сказал. Спросил только Чугуеву: а все-таки как ваша фамилия?
Ответить она не успела. Несколько голосов одновременно закричали, что садится бровка, и Гусаров взлетел наверх.
Несчастье случилось неподалеку от настила, с той стороны, где висел над котлованом застрахованный в «Саламандре» от всех невзгод старомодный домик.
Отягченный водой грунт прорвался на волю.
Отвесные кручи котлована охранялись от обвала заборными досками. Толстые доски, привезенные специальными эшелонами из архангельских лесов, уложенные ребро к ребру одна на другую и прижатые снаружи стальными сваями, выглядели внушительно. Сваи были забиты часто, а все-таки горное давление брало верх. Упоры гнулись, дюймовые болты срезались в стальных косынках.
Разбуженные дождем подземные силы пришли в движение, доска примерно на середине высоты котлована треснула, и серая жижа сотнями змей поползла вниз.
– Ну, Васька, – сказал Митя. – Теперь нам тут до утра карасей ловить. Пошли к начальству.
Гусаров стоял под дождем и пытался что-то записывать. В размытую брешь ребята таскали мешки с песком. А ливень набирал силу. Дальняя сторона опустевшей улицы едва виднелась за белесым водяным дымом. Минуты через три с небес полилось что-то сплошное, свистящее, белое, словно разбавленное молоко. На остановке встал переполненный трамвай. Ни один пассажир не вышел. Высовывались – и обратно. Простояв около минуты, трамвай двинулся дальше. Вокруг инженера, накрывшись пиджаками и куртками, словно всадники без головы, гарцевали техники и десятники.