Ватикан
Шрифт:
— Лучано? — крикнул он.
— Брат Гаспар?
Открыв дверь, он увидел перед собой улыбающееся лицо Лучано, одетого в прекрасного покроя сутану с фиолетовым поясом и зажавшего под мышкой два больших альбома с золотым обрезом. Брат Гаспар проводил его в комнату и попросил подождать несколько минут, пока он не вытрется досуха.
— Итак, — сказал Гаспар, входя в гостиную, — какова же причина столь неожиданного визита?
— Я принес фотографии, которые ты хотел посмотреть.
— Какие фотографии? — удивился
— Семинарские и фотографии Папы, — ответил Лучано, раскрывая первый альбом.
Брату Гаспару не оставалось ничего иного, кроме как усесться возле монсиньора и, изображая интерес, которого он на самом деле не испытывал, начать переворачивать картонные страницы, где располагались фотографии, самые что ни на есть обычные, на которых Лучано Ванини был изображен с разными духовными лицами, включая Папу, какой-то монахиней, обожествляемой своей паствой, кардиналами, а также с политиками, нунциями, послами, футболистами, оперными певцами, актерами, принцессами и прочими персонажами, населяющими страницы бульварной прессы. Брат Гаспар действительно не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь проявлял интерес к личным фотографиям монсиньора Лучано Ванини, но милосердие вынуждало его быть терпеливым, а благоразумие подсказывало не относиться к нему свысока.
Минут через двадцать, ушедших на разглядывание этих светских фотографий, последний альбом захлопнулся, и брат Гаспар вновь спросил, чему обязан визитом монсиньора в случае, если на то были другие причины, помимо естественного добросердечия.
— Хочу показать тебе ночной Рим.
— Я устал, Лучано. Прости.
— Ты не проголодался? Не то я закажу что-нибудь.
— Правда, не беспокойся.
Однако монсиньор уже по привычке не обратил внимания на пожелания брата Гаспара и снял телефонную трубку, чтобы заказать ужин. К телефону подошел один из гвардейцев с поста у Колокольной арки.
— Тебе нравится? — весело спросил монсиньор, прикрывая трубку рукой.
— Что?
— Пицца. Или, хочешь, я позвоню в китайский ресторан?
Брат Гаспар с явной досадой пожал плечами. Нет, с этим монсиньором не было никакого сладу.
— С овощами? Ты определенно смахиваешь на монаха нового образца — глубокомысленного вегетарианца.
Пустить такого в гости — настоящий кошмар.
— Поставлю какую-нибудь музыку, чтобы ты расслабился, ладно?
Лучано подошел к скромному, но вполне приличному музыкальному центру, внимательно прислушавшись, настроился на волну «Радио Ватикана» и изрек:
— Псалом сто пятидесятый, Сезар Огюст Франк. Узнаешь? — Брат Гаспар ничего не ответил. — Знаешь, что Папа наказал мне целиком и полностью посвятить себя заботам о тебе? Готов угождать всем твоим желаниям, Гаспар. Хотя для меня, помимо обязанности, это просто удовольствие. Могу сказать наверняка — завтрашняя аудиенция отменяется.
— Что? Почему? Что происходит?
—
— Что с ним такое?
— Обычная простуда, но в его возрасте… Ты же знаешь, в его возрасте даже простуда может иметь прискорбные последствия. Мы должны заботиться о нем, чтобы он протянул подольше.
— Когда я смогу его видеть?
— Возможно, завтра, но только в полдень. Или во второй половине дня. А может быть, и послезавтра. Или в какой-нибудь другой день. Я тебя извещу, не беспокойся. Отнесись ко всему спокойно. Хочешь рюмку вина? Я оставил пару бутылок в кладовке. Ты не заметил?
— Лучано, — еще более уныло спросил брат Гаспар, — что здесь творится?
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что…
— Минутку, — прервал его монсиньор, — схожу за вином, а потом ты мне все расскажешь.
Сказано — сделано, и монсиньор выскользнул из гостиной, направившись на кухню.
Почти тут же он вернулся с бутылкой и двумя бокалами, которые поставил на стол.
— Не слишком ли светло? — сказал он, оглянувшись, и включил настольную лампу, бросавшую синие отсветы, которые, падая на стену, оклеенную желтыми обоями в цветочек, окрасили ее неземной зеленью.
Монсиньор передал брату Гаспару бокал, с театральной ловкостью откупорил бутылку и разлил вино.
— За брата Гаспара и за то, чтобы он приятно провел время в Ватикане.
Чокнувшись с монахом, он отпил капельку вина, посмаковал ее и под пристальным взглядом брата Гаспара шумно выдохнул, чтобы дать вину окислиться и таким образом проверить его качество.
— Ничего сверхъестественного, но пить можно, — изрек он.
— Лучано, — сказал доминиканец, — давай поговорим серьезно.
— Почему бы и нет? Давай поговорим серьезно, если тебе так хочется, Гаспар.
— Что здесь творится?
— А что? Ничего такого. Что, по-твоему, здесь должно твориться? Папа желает тебя видеть.
— Да, но зачем?
— Тебя удивляет, что он хочет тебя видеть? Меня — нет. Твое присутствие укрепляет наши силы.
— Но если он хочет видеть меня, то почему откладывает встречу? Я уже четвертые сутки в Ватикане, и день за днем аудиенция откладывается, и я чувствую, что уклоняюсь от своих обязанностей и теряю время, равно как и уверенность в том, что рано или поздно увижусь с Папой.
— Ты что, такая важная птица, что без тебя в монастыре и недели не могут обойтись? — слегка насмешливо упрекнул его монсиньор. — Не верю, дорогой Гаспар. Знаешь, в чем дело? Дело в том, что ты считаешь себя единственным и неповторимым. Или ты думаешь, что Папа отложит все дела и бросится тебя встречать? Ведь я же говорил: у него грипп. Он работает как вол, и иногда у него тоже есть право упасть без сил. Так ведь? Или ты ему смерти желаешь? Скажи — желаешь ему смерти?
Гаспар побледнел, как полотно.