Вавилон-5
Шрифт:
И я слышу взрослый голос -- голос женщины. Она настойчиво зовет с поразительной настойчивостью: "Люк! Лисса! Где вы?" Ее голос -- музыкальный, с легким акцентом -- мне незнаком, но зато я знаю имена, которые она называет. Они настолько хорошо знакомы мне. Но откуда, откуда я знаю...
Я щелкаю пальцами, вспомнив. Конечно же. Люк и Лисса. Племянник и племянница Урзы Джаддо.
Нет, много лет тому не я убил Урзу, а он покончил жизнь самоубийством, бросившись на мой клинок. Урза мог быть публично опозорен, его род был в замешательстве. И вызвая меня на поединок, он знал, что погибнув от моей руки, обеспечит своей семье покровительство Рода Моллари
Однако я встречался с этими детьми лишь раз -- когда я присутствовал на официальной церемонии выбора имен. Я -довольно запоминающаяся личность. Но не думаю, что они узнали бы меня.
Я впитывал звучание их смеха, как человек, лишенный эмоций, чья душа столь же иссушена, как моя кожа. Я слышу топот их ног уже в соседней комнате -- в тронной зале, сосредоточении власти. Находясь под моей защитой, дети -- по необходимости -охраняются очень тщательно. Семья Урзы проживает в доме, специально построенном мною для нее неподалеку от дворца. Я пытался искупить этим свою вину. Будучи членами Рода Джаддо, они будут воспитаны в духе уважения традиций и знания протокола.
В более поздние дни семья переехала во дворец -- для гарантирования относительной безопасности. Лишь Великому Создателю ведомо, где ныне их родители.
Я могу слышать шаги женщины, которая, очевидно, является их нянькой или гувернанткой. Она только что вошла в тронную залу -- она слишком хорошо знает, что они находятся там, где им не следует быть. Я вижу ее лишь мельком. Она молода и очаровательна. Большинство центаврианок полностью бреют свои головы, но многие молодые женщины -- включая и эту -- оставляют длинную прядь, спускающуюся от затылка. Некоторые мужчины возмущаются и бреют им головы, но я считаю эту моду очень привлекательной.
Дети резвились в зале, но я слышал, как они замерли еще до того, как вошла няня. Несомненно, их внимание было поглощено зрелищем, открывавшимся из моего окна. У мальчика был проказливый и решительный вид, его волосы колыхались и даже растрепались. Девочка была спокойней и нежнее, она носила берет.
– - Нет,... нет, нет, вам не следует находиться здесь, -сказала няня.
Она говорила настолько тихо, что ее слова походили на шепот. Но для меня это не имело особого значения. Я приобрел особый талант в подслушивании любого разговора, который находил интересным. Мне удалось предотвратить благодаря этому умению, по крайней мере, два покушения на мою жизнь. Я порылся в памяти, чтобы узнать, смогу ли я вспомнить ее имя. Сента, не так ли? Нет, нет, Сенна. Теперь я вспомнил. Служанка, которая дольше всех работала в их доме. Жила в семье очень долгое время. Да, скорее всего, с детьми сейчас Сенна.
– - Вы не можете играть здесь, -- продолжила она.
Смех прекратился. Я сожалел о том, что его больше не слышно. Я услышал, как мальчик -- Люк -- заговорил с благоговейным ужасом:
– - Что случилось со зданиями?
Значит, я был прав -- они затихли, выглянув в окно.
Могу сказать, что Сенна пыталась найти наилучший способ ответить на этот прямой вопрос. Пока она старалась сформулировать его, я вышел из моего кабинета. Они стояли спинами к трону и потому не могли видеть, как я выскользнул из-за занавесей и скрылся в дружеской тени балдахина.
Сенна придумала объяснение, однако оно было самым неудовлетворительным даже для ребенка.
– - Они... падают, -- сказала она.
– - Плохие разбойники делают так, чтобы они падали. Вот почему, -- она махнула рукой без всякой цели, -- все окна во дворце плотно занавешены, чтобы вы не могли видеть...
Я мог разглядеть, как она воспользовалась возможностью выглянуть в окно. Она содрогнулась от увиденного, и я не могу винить ее. Что до меня, много лет прошло с тех пор, как я перестал поддаваться дрожи. Я видел и сотворил сам слишком много ужасных вещей, чтобы потворствовать бессмысленному желанию продемонстрировать тревогу физическим образом.
Но у нее оставалось еще много причин для содрогнания -кажется, женщины обладают бездонным источником для слез и волнений. Она взглянула вновь -- ее лицо было таким, словно она пристально смотрит на разлагающийся труп. Это ужасающее зрелище, и вы знаете, что вам не стоит смотреть, но продолжаете смотреть, как зачарованный.
– - Если они узнают, что вы смотрели..., -- сказала она, ее голос упал. Кто знает, что за мерзкое наказание предусмотрено за ужасное преступление -- видеть то, что вам не следует?
Мальчик -- Люк -- пошевелился первым, он выглядел нетерпеливым. Дети не переносят дураков -- именно поэтому так мало детей-политиков.
– - Тогда почему же здесь есть окно, если нам не разрешено видеть?
– - Это окно императора, Люк, -- сказала Сенна, ее голос вновь понизился до шепота, но она не знала, что каждое ее слово достигает моих ушей.
– - Он единственный, кто может смотреть на то, что происходит вне дворца. Вот почему мы не может остаться. Мы должны уйти до того, как...
Уйти. Они собираются уйти -- неожиданно бремя одиночества показалось мне настолько невыносимым, что я не выдержал.
– - Нет, -- сказал я резко, -- все в порядке.
И я вышел на свет.
Осознание случившегося произошло у Сенны в два этапа. Вначале, стоя ко мне спиной, она застыла, мой голос как громом поразил ее, пока она, должно быть, отчаянно пыталась убедить себя в том, что мои слова ей просто почудились. Она медленно повернулась, надеясь, без всяких сомнений, что она не увидит того, с кем, как она уже знала, должна встретиться взглядом. Она уставилась на меня, вся просто застыла. По иронии судьбы, это задело меня, я, должно быть, представлял собой более чем выразительную фигуру. Я был облачен белые одежды, согласно традиции. Белый цвет символизирует свет и добродетель. По правде говоря, ирония ситуации была довольно болезненной. Я ощутил в груди приступ надвигающегося кашля, но подавил его. Он не подходил для этого момента.
Да, эта Сенна -- очень привлекательная женщина. Не знатная -- она просто няня. Но одевается она очень хорошо. Будь я молод, я бы сделал ей кое-какое предложение. Конечно же, я мог бы сделать это же предложение в качестве императора, и мой самый слабый намек был бы немедленно интерпретирован как императорский указ. Она бы заскрежетала зубами и подчинилась с приклеенной к лицу улыбкой. Я ненавижу себя даже за подобное предположение, и ненавижу свое тело за то, во что оно превратилось. Но тело -- самая незначительная из всех моих проблем.