Вавилон

Фигули Маргита

Он хлопнул в ладоши и велел прислать солдат, как если бы речь шла о простой услуге, — наполнить вином чашу, например.

— Пусть они придут с копьями, — добавил он. Оставшись наедине с ней, он продолжал:

— Я велю заколоть тебя копьем. Стрела может переломиться о твое каменное сердце. Копье надежней. Я прикажу проткнуть тебя, как тигрицу на охоте. Потом сообщу Сириушу, что он может присылать за своей дочерью. И твоему возлюбленному сообщу, что он может взять тебя.

Его удивило равнодушие, с каким она приняла эту весть.

Подобная

невозмутимым гребням гор, она спокойно ожидала своей участи. Смерть от копья почетна не только для статных широкоплечих скифов, но и для сильных, воинственных женщин. Смерть от удара копьем прямо в сердце. Пусть так. Но быть любовницей царя, потаскухой — нет? Она никогда не примирилась бы с этим. Ее избранник на далеком севере кует стрелы для скифских воинов против персов, он может гордиться своей Дарией.

Валтасар прервал ее размышления:

— Ты даже не плачешь?

— О чем?

— Но ведь тебя ждет смерть… безвременная смерть. Она усмехнулась.

— У нас оплакивают тех, кто умирает своей смертью, не от оружия. Я рада, государь, что меня ждет такая смерть. Когда мои соплеменники на севере узнают об этом, они порадуются за меня. Мое имя будет вечно жить среди скифов. Матери будут рассказывать своим дочерям, а отцы сыновьям, что Дарии, дочери скифского князя Сириуша, царь Вавилона велел пронзить сердце копьем.

И взгляд ее, устремленный вдаль, прочь от стен дворца, был такой гордый и нежный, что Валтасар не выдержал.

— Ты прекрасна, — неожиданно сказал он, — ах, если б твое сердце не было подобно сердцу тигрицы… Но и тигрицы прекрасны…

В опочивальню вошли два солдата с длинными копьями.

Валтасар не взглянул на них, он не сводил глаз с Дарий.

— Улыбаясь, ты кажешься доброй и нежной; при желании ты, вероятно, смогла бы ласково говорить с царем. Он задумался и решил, что спешить не следует.

— Если я мог неделями ждать женщин с Кипра, то почему бы мне не подождать тебя до восхода солнца. Может быть, ты перестанешь дерзить.

Он еще подумал и, подняв голову, отослал солдат. Они снова остались одни.

Царь пересел со скамьи на постель. Залпом выпил полную чашу вина. Голова у него кружилась, но он опять протянул руку за вином. Он шарил возле чаши, но не мог достать ее. Дотянувшись, он никак не мог ее поднять.

Дария подошла к столу и отняла у него вино.

— Не пей больше, государь, — сказала она, словно пересиливая себя. А ему показалось, что она сказала это душевно, будто и не было недавней ссоры.

Ее внезапная заботливость растрогала его.

— Нехорошо, когда человек много пьет, государь.

— Я должен пить.

— Ты не можешь сдержать себя?

— Ты думаешь, — заплетающимся языком говорил он, — ты думаешь, что у меня такое же бесчувственное, каменное сердце, как у тебя?

— Мое сердце не каменное, государь. Глаза Валтасара слиплись, он с трудом шевелил губами:

— Ты думаешь, что у меня такое же бесчувственное и жестокое сердце, как у тебя… Хочу вина… Я пью, чтобы забыть… Можешь не бояться меня, я подожду,

пока ты подобреешь… Ты все-таки станешь моей… ты будешь возлюбленной халдейского владыки, и твоему ненаглядному никогда не дождаться тебя… Но сегодня я страшно устал от этого заседания. Мне надо набраться сил.

— Засни, государь, сон укрепляет силы.

— Мне надо выспаться.

Он повалился на шелковые подушки.

— Сон укрепляет силы, говоришь?

— Да, сон возместит утраченные силы. — Вот видишь, а я по нескольку ночей не сплю.

— Тебя, наверное, гнетут тяжелые думы.

— Навуходоносор!

— Но ведь он умер.

— Не верь. Он постоянно преследует меня и говорит, что он истинный владыка Халдейской державы. Обвиняет меня в том, что я привел в упадок страну, за которую его армия пролила столько крови. Все нашептывает, что я должен иметь армию, если хочу быть настоящим властелином, каким был он. У меня будет армия, еще сильнее, чем была у него. Так решил сегодня государственный совет, и Набусардар займется этим. Я буду самым могущественным властелином в мире. Но Навуходоносор говорит мне, что прежде мне надо стать халдейским царем. Разве я не халдейский царь? — Он устремил на нее помутневший взор. — Я владыка Вавилонии?

— Владыка. И лежи спокойно.

— И царь царей?

— Царь царей.

— И владыка мира?

— Владыка мира.

— И все-таки я не могу уснуть, — пожаловался он. — Еще вина.

Она унесла вино в противоположный угол опочивальни, чтобы его аромат не смущал царя.

Когда она вернулась к нему, он сказал:

— В Халдейском царстве все ждут моей смерти.

— Прогони мрачные мысли, государь. Спи спокойно. Завтра ты трезво подумаешь обо всем и отпустишь меня. А я за это буду охранять тебя до утра.

— Ты, конечно, не знаешь, — говорил он, не слушая ее, — откуда тебе знать! Евреи и персы подстрекают население против меня. Эсагила подстрекает против меня аристократию. Сама Эсагила тоже против меня, потому что ее восстанавливают против меня боги. И боги против меня, они сами хотят править Халдейской державой. Сегодня меня дважды собирались убить. Первый раз мне спасли жизнь мои солдаты, второй раз Набусардар. Но им я не могу доверять. Говорят, Набусардар сам хочет быть царем, а моя армия хочет быть его армией. Солдаты за него. Скоро все оставят меня. дни мои полны жгучей тревоги, а ночи терзают бессонницей. Я боюсь, что стража уснет у дверей и меня убьют.

Дария не узнавала в этом жалком человеке воинственного и жестокого царя Халдейской державы, о крутом нраве которого шла слава за пределами его страны.

Вино парализовало в нем остатки воли, и он не сознавал, что исповедуется перед незнакомой чужестранкой. Он беспокойно метался на подушках и был рад, что может излить душу. У него вылетело из головы, что дочь Сириуша схвачена тайной службой халдейской армии и может воспользоваться его слабостью.

Но Дария словно и не слышала Валтасара, она сидела на скамье в решимости дождаться утра.