Вчера
Шрифт:
– Идите спрячьте, - сказал Василий, а сам скрылся в низких дверях сеней.
Я не двинулся с места.
Василий вынес на руках полусонную Надю, положил на телегу сверху мешков.
– Надя!
– крикнул Тимка.
Она подняла черную, с перепутанными волосами голову, поморгала и, улыбнувшись блаженно-дураковато, снова упала лицом на мешок, прислонившись теменем к котлу.
Василий ястребом вскочил на телегу, разобрал вожжи, и кони вынесли телегу за ворота.
Только теперь я, кажется, понял, что мы с братом осиротели, что матери у нас нет,
– Тимка! Что же мы с тобой делать будем? Ведь мама-то умерла, одни мы!
– Я больно сжал уши брату.
Губы его растянулись, и он заревел.
Во дворе появился Никанор Поднавознов со своими сыновьями. С удивительным проворством они выламывали оконные рамы в избе, где жила Надя, тащили какие-то доски из сеней. Ветер с разбегу ударял в пустые оконные проемы.
Вдруг наша калитка распахнулась, и во двор влетела Надя.
– Никуда я без вас не поеду!
Подъехал Васька Догони Ветер, сказал хмуро:
– Собирайтесь в дорогу. Видно, судьба моя канителиться с вами.
Выехали мы на следующий день. В пути у меня сильно разболелась голова, потом начало тошнить.
– Это от родниковой воды. Зря пил в жару-то, - сказала Надя, прикладывая к моему лбу мокрый платок.
Василии с опаской поглядывал на меня. В глазах у меня рябило, иногда курганы с выжженной жухлой травой начинали кружиться, вдруг то небо падало на землю, т;- земля оказывалась выше неба. Иногда казалось: парящго коршун садится на мою голову, вцепившись когтями L?
лоб. Усилием воли я отгонял от себя эти противные картины и тогда видел перед собой черные глаза. Но мутная горячая волна захлестывала мое сознание, и я опять к, - чался где-то высоко между небом и землей. Опомнился я в тени дерева на станции железной дороги. Человек в очках стоял надо мной.
– Куда вы его везете? У него сыпняк. Положите в садик рядом вон с теми горемыками, санитарка подберет.
– Где она, санитарка-то?
– Нынче одна санитарка - смерть. Ничего, справляется, зараза, походя валит человеков.
Удивительно покорно дал я снять меня с телегп отнести в садик и положить рядом с каким-то бредившим больным. Повернувшись на бок, я уставился взглядом на колесо телеги. Обод и втулка стояли на месте, а сшшы крутились. И я слышал голоса:
– Поблюдите за парнем. Возьмите вот пристяжную за труды. Через месяц я вернусь за ним.
– Ладно, помрет - мы не ответчики.
Колесо телеги завертелось вперед, потом назад, потом опять вперед и назад. И так оно крутилось бесконечно долго. И мне было больно в голове и тесно в груди оттого что колесо никак не наладится в своем вращении. Вдруг оно рассыпалось, спицы утоныпплись до размера вязальных игл, и иглы эти, вертясь и кружась, как остья ячменя на ветру, стали складываться в какое-то очень стройное здание. Но вдруг это здание рухнуло, и опять все снова началось.
Кто-то поднес к моим губам медную из орудийного патрона кружку с водой, и я увидал большую, как у отца моего, руку.
– Эх, дитё, дитё, видно, многое узнал за своп младые годы, - сказал кто-то.
–
– Где все, туда и его.
– Не жилец он, вот что.
– Ну, об этом пусть у родителей ное! сердце.
А по степи все катилось и катилось огромное колесо на его ободе был распластан я, и то лицом в душную пыль кидало меня, то подымало к медному, пышущему зноем небу...
Частъ вторая
1
Желто-суглинистой окраски коршун клекотал на моей груди, долбил железным клювом меж бровей. Меркнул свет. Медленно выплывал я нз тяжелого мрака беспамятства. Временами мгла рассасывалась, в седом тумане качались над землей нежнейшего рисунка деревья, призрачные, как маревое в степи виденпе? Не успев прозреть, я снова слепнул в кромешной тьме... Через мою втоптанную в пыль голову скакали косяки диких безглазых коней.
Но вот однажды замер стон степи, умолкнул скрип колес, и в уши мои просочился голос с хрипотцой:
– Отболел, отвалился от жизни, будто пласт земли отрезали плугом. Оставь, Алдоня, мальца, хворь выпила кровушку, земля съест кости. И о себе помыслить надо тебе?
Голос умолкал, а потом снова тек задумчивый:
– Ты, Алдоня, на мыслю не опирайся, мысля коварная, от тумана родилась. Душу слушай - душа из чистого воздуха. Уйдешь, а совесть подкинешь, что ли, кому?
Она догонит тебя, совесть-то, прищемит сердце. Подожди, предай земле мальчонку.
Ветерок обшарил мое лицо, заполз под ресницы, приоткрыл глаза.
Коричневые руки перекрестили меня, исчезли.
Меж ребристых горбылей шалашовых перекрытий густой синевой настоялось небо. Плескался пахнувший дынями знойный ветер, перебирая сохлые листья осинового горбыльника.
Я приподнялся на локти, привалился затылком к стояку.
Из круглого лаза шалаша увидал бахчи: дымчатые, резного узора плети арбузов прошвой испетляли супесь крутосклона, подсолнухи выжелтили впадину. Над сомлевшим желто-зеленым бахчевым разливом кипела на ветру медовая пыльца. Дремоту горячего полдня тревожило гудение безустальных пчел. Воском золотились у гороховой повители маленькие пчелиные домики.
Яркостью красок, многоцветными ароматами удивлял и радовал вновь обретенный мною мир.
– Оклемался, кутенок? Выползай из логова на вольный дух, - послышался все тот же с хрипотцой голос.
– А я сижу да и беседую сам со своей личностью. Вслух-то думаешь - меньше врешь, чем в уме молча раскидываешь мыслями.
Маленький старичок хоронился в трепетной тени подсолнухов, откинув на солнцепек босые ноги. Кожа на разбитых плоских ступнях потрескалась, пальцы искривились, распухли. Сединой проросла лохматая голова. Оса ползала по склеившейся от арбузного сока бороде, не по возрасту задорно избочившейся. Плетенные из морщин скулы и лоб до цыганской черноты опалены и выдублены зноем. И прежде не то в тифозном горячечном бреду, не то в яви мельтешил передо мной этот синеглазый колдун в холщовых портках и холщовой длинной навыпуск рубахе.