Вчера

Коновалов Григорий Иванович

– Бон телега!
– закричал Тгшка и начал прыгать.
– Это тятя с базара едет.

G горы по дороге ехал шагом старик на телеге. Дедушка и мать всматривались в него. В телеге что-то лежало, прикрытое пологом.

– Сторонний чей-то, - сказала мать, берясь за грабли.

Поравнявшись с гумном, старик остановил лошадь и помахал кнутом, зовя к себе.

– Сходи, Анисья, чего ему надо, - недовольный отозвался дедушка, заводя Старшину на ток.

Мать пошла, повязывая платком голову. Я бросился за ней, а Тима за мной. Когда мы подошли к телеге, старик откинул полог,

и я увидел что-то страшное, кровавосинее. Кроваво-синие были две голые, исполосованные, в запекшихся ранах спины.

– Эти люди из вашей деревни, - сказал старик.
– Посмотрите, не узнаете ли, может, и ваш есть.

Я влез на колесо, смотрел на людей, но, кроме кроваво-синего отвратительного мяса, ничего не видел.

– Эй, баба, смотри: чьи это? Куда их везти? Сказали:

вашей деревни.

Мама зажмурилась, и ее руки ощупали голову одного, потом другого.

– Не наши, - тихо сказала она и открыла глаза. Потом повернула лицом кверху одного, и я увидел распухшее, с белесыми усами лицо матроса Терехова.

– Господи, что же с ними сделали? Умрет он, - сказала мама.

– Пить бы мне, - чуть внятно сказал матрос.

Я стрелой слетал за чайником и сказал дедушке о том, что видел. Мать напоила одного, потом разжала рот и влила айрян другому.

– Это ты, Анисья?
– спросил матрос.
– Видишь, как разделали. Твой-то жив?

– Я не знаю, где наш. Там его нету?

– Ищут Ивана. Берегите.

– А в нашей Нестеровке отпороли сто человек.

У меня - сына и брюхатую сноху, - сказал старик-возчик.
– Может быть, и меня будут пороть, как вернусь.

Им ведь не привыкать. В Голубовке трех увезли в имение, языки отрезали. Вот тебе и слобода!
– Он неумело выругался.
– Ну, куда везти-то?

– Андрюша, укажи дорогу к Тереховым и Фоминым, - сказал дедушка.

Телега тронулась, я пошел рядом с ней.

– Вот подарочек везем, - сказал возчик и опять неумело с ожесточением выругался.
– То-то порадуются отец с матерью, жена с детками. Жизня!

На переулке нас встретили бабы, среди которых я узнал беременную жену матроса Терехова. Когда мужики сняли с телеги и понесли в дом матроса, она вдруг начала икать, потом повалилась в сенях, корчась, подтягивая ноги к своему вздутому животу. Женщины бросились к ней.

– Рожает. Батюшки, ведь только седьмой месяц...

Я повел старика с подводой к дому Фоминых. И там плакали родные избитого. И опять вместе с ними плакал старик-возчик, уже в который раз рассказывая о том, как пороли его сыновей и беременную сноху.

Возвращаясь домой, я встретил Надю. Она поздоровалась со мной, я промолчал. Мне было страшно и стыдно за себя, за ту злобу, какая проснулась в душе моей, за звериные желания бить и грызть тех, кто тиранил людей.

На встречных сельчан я тоже не смотрел.

Против дома Боженовых я приостановился, пошарил по карманам, но спичек в них не оказалось. Тогда я поднял с земли два камня, один бросил в дремавшую у ворот собаку, другой запустил в то самое окно, из-за которого однажды по наговору одноглазой старухи Кузихи чуть не затоптала меня толпа.

Из окна выглянул спнегубый.

Ковыряя соломинкой в редких желтых зубах, он молча смотрел на меня круглыми глазами.

– Глаза по ложке, а не видят ни крошки, - сказал я и, схватив горсть пыли, кинул в синегубого.
– Шпион!

Шпион!
– орал я.
– Я спалю твой дом.

12

Ночью два конника подъехали к нашему дому, прикладами карабинов выбили окно.

– Эй, господа-хозяева, выходите.

– Сейчас выйду, - ответил дедушка, - не тревожьте ребятишек.

– И ребят тащите с собой, всех до единого. Поганую траву рвут с корнем.

Бабушка заплакала, но дедушка остановил ее.

– Не надо! Вот Тимку как бы к соседям через плетень подкинуть...

За воротами мы остановились.

– Вы и есть Ручьевы?
– с недобрым удивлением спросил всадник.

– Мы, - сказал дедушка.

– Тогда получайте!

Нас били нагайками, прижав лошадьми к стене. Из глаз моих сыпались искры, я закрывал голову руками, кто-то заслонял меня своим телом.

– Пока хватит. Марш по дороге!

– Мальчонку-то оставьте, мальчонку, - повторял дедушка.

– Всех велено, всех! Мальчонка, он волчонок, а не мальчонок. Ишь, хромает, прикидывается, разжалобить хочет. Я вот тебя плетюганом разжалоблю!

У старых дверей пожарного сарая стояли часовые с ружьями и гранатами. Конвойный открыл дверь и втолкнул нас в темный сарай, ударяя каждого прикладом по спине.

– Зачем мальца-то бьете?
– сказал дедушка.

– Поговори еще, старый дурак!
– огрызнулся конвойный.

– Ты сам дурак!
– крикнул я, и сидевшие в сарае лю-ти засмеялись, засмеялся даже и часовой.

Двери захлопнулись, но вскоре снова открылись, и в сарай втолкнули мужчину и женщину.

По земляному полу, просочившись через щели рассохшихся дверей, тревожно заплескались кровавые отсветы огня- очевидно, калмыки разожгли костер на площади.

– Поспи маленечко, Андрюша, - сказала мать.

Я положил голову на ее колени, и она прикрыла ладонью мои глаза. Я полетел в темноту, но тьма эта прорвалась, как туча, и я очутился среди цветущих маков, красных, белых, овеянных ароматным теплом. Цветы были настолько огромны, что в каждом из них покачивалось по младенцу. Нежные, как херувимы, младенцы сидели на лепестках, свесив ножки, и, склонив кудрявые головы, заглядывали вниз - оттуда лился ароматный теплый свет Я тоже глянул вниз и увидел там солнце, а под солнцем чернела земля, вся опутанная дорогами, как веревками. Одна дорога шевелилась подобно змее, и по ней неслась без лошади с поднятыми оглоблями телега, доверху заваленная арбузами. Когда телега подкатилась ближе, она оказалась саранчуком, с длинными, в оглоблю, усами, а арбузы - головами людей. Послышался крик, и я проснулся. Я вскочил, но мама повалила меня на свои колени и зажала ладонями уши. Когда мне удавалось вывернуться из тисков ее сильных рук, в ушах свиристел пронзительный крик, доносившийся с улицы. Вдруг кричавший умолк, как бы закатился в крике, и тогда стали слышны мягкие мокрые удары. Я уже знал, что такие шлепающие звуки издают ударяющие по голому телу нагайки.