Вчера
Шрифт:
У морально разложившихся девушек преобладали короткие юбки, но были и длинные «вечерние» платья, пошитые, конечно, из дешёвых, доступных тканей. Стрижки у девчёнок были, в основном, короткие, с укладкой или начёсами. Всё это вызывало злобу дружинников и желание расправиться со стилягами. Власть молчаливо поощряла такую «классовую борьбу». В помощь активистам было и вдалбливание «Морального кодекса строителя коммунизма», и введение в повседневную практику избиение неправильной молодёжи резиновыми дубинками. Доставалось, правда, и нам, обыкновенным деклассированным пьяницам…
Ветреный
Однако напротив землечерпалки у небольшого гранитного обломка пестреют ситцевое платьице, книжка, потрепанные босоножки и сумка. Это — Иринкино добро. Наконец, она наплавалась и медленно выходит из воды, вытирая голубые глазищи загорелыми ладошками. С пшеничных прядей, выбивающихся из–под синей резиновой шапочки, капает блестящими каплями. Прыгая по горячему песку на цыпочках и балансируя руками, словно идёт по канату, Ирина легко несёт тугое девичье тело навстречу ветерку. Опустившись на песок и устроившись поудобней, она раскрывает недочитанную книжонку. Полудённая тишина время от времени надламывается дьявольским скрежетом ковшей землечерпалки да криком вдруг метнувшейся зигзагом чайки. Приднепровье прощается с летом. Ирина прощается с Днепром. А чайка прощается с Ириной.
Но вот по откосу обрывистого берега на пляж сбегает ещё один смуглый, как август, абриген. Он шустро раздевается у самой воды и неуклюже бросается в синее зеркало реки, разбив его у берега на тысячи опаловых брызг. Пару раз окунувшись, как всякий не умеющий хорошо плавать, он не бросился на глубину показывать класс кролем, а вскоре, отфыркиваясь, как мокрый кот, и распугивая шумных детишек, выбрался обратно на берег и взялся за полотенце, брошенное им у воды. Так или иначе, чудак замечает Ирину и направляется к ней, выгнув по–индюшачьи загорелую интеллигентскую грудь.
— Хотя бы не пьяный… — просительно думает Ирина и мельком, незаметно оглядывается. Это её не успокаивает, так как на пляже, кроме многодетной семьи, нет солидных людей, на чью защиту можно положиться.
Парень подходит и нерешительно останавливается в двух шагах от Ирины. Всё же, подумав, он притормаживает заговорить.
— Слышь, я не помешаю, если присяду около тебя? Скучно одному! — полуразборчиво заявляет он о себе.
Ирина нейтрально кивает головой, отмечая про себя, что мальчик ничего, симпотный. «Сейчас спросит, что я читаю», — предполагает она, разглядывая новоявленного соседа сквозь тёмные очки. Незаметным движением она застегивает лифчик, аккуратно вправляя два загорелых полушария в чашечки. Так и есть! Он выдавил из себя то, что и ожидалось: — Стоит ли читать всякую дрянь?
«Дрянь?» — едва не выругалась Ирина.
— Почему дрянь, разве «Манон Леско»
Он, восхищенно посмеиваясь, смотрит на её беспорядочно торчащие влажные патлы, вишнёвые губы, на крутые упругие бёдра, готовые в любой момент вскинуть тело на ноги и унести недосягаемо далеко. Но нужно поставить на своё место самоуверенную девчонку. Он оценивающе смотрит на нее сверху и поучающим тоном, каким иногда старшие братья говорят с мелкотой, отчеканивает:
— Во–первых, «Манoн Леско», а не «Леско», а во–вторых, если тратишь время, почитывая классиков без разбору, не хватит и десяти жизней. Не лучше ли выбирать самое ценное?
Ирина почувствовала, что бессильна спорить с этим детиной, хотя рассмотрев его внимательнее, склонилась к выводу, что знакомство интересное.
— Так что же, по–вашему, лучше?
Он ответил, помедлив и перейдя без всяких там разрешений на «ты»:
— Я могу тебе сказать откровенно? Лучше ездить и плавать, влюбляться и танцевать, лучше, короче, все делать своими руками, а не восторгаться тем, как кто–то когда–то любил жизнь. Я не отметаю литературу. Я только за то, чтобы не забывать самим своей жизнью писать книги…
Ирина продолжает его рассматривать. Кажется, он лет на пять старше её. Смуглый. Кареглазый. И болтает без умолку. Ирина терпеливо выслушивает целую теорию рациональной жизни. И чем больше она его разглядывает, тем больше её охватывает ощущение, будто бы знакомы они уже настоящую вечность и его самоуправное «ты» — свидетельство давней дружбы.
Он хороший рассказчик, и вскоре Ирина узнает много чего о нелепой Сенькиной жизни. Повествуя о своих мытарствах, Сенька не спешит, но успевает в нескольких словах передать чёрт знает сколько увлекательных вещей, умело скрывая правду и красиво подавая брехню. Он якобы изъездил Забайкалье от Читы до станции Даурия, жил немного в городишке Борзя, трудился на Южном горно–обогатительном комбинате в Кривом Рогу, учился в МГУ, а вот теперь вернулся на родину в Запорожье. Работает на заводе, но на каком — не говорит. Может быть, на почтовом ящике, их у нас — тьма. Ирина знает один военный завод, скрывающийся под номером 29. На нём вот уже с десяток лет после разрыва с Ирининым отцом работает мама Надежда Павловна.
— Живут же люди! — деланно–сокрушенно удивляется Ирина, слегка сожалея о том, что в свои девятнадцать не видела и сотой доли того, о чём треплет Сенька.
Ну, родилась. Ну, это как бы первое вроде событие. Потом послевоенное детство опять же в Запорожье. Потом десять лет школы в родном украинском городе, а еще потом химико–технологический техникум. И вот он окончен, и вот в сентябре уже на работу. На первую в жизни работу на местном заводе резино–технических изделий.
Ну, еще ездила в Киев на смотр самодеятельности. Балерина не получилась. Ходили как–то туристическим походом вдоль Днепра до Херсона.