Вчера
Шрифт:
— Мне так тяжело здесь… страхи разные… боюсь… Сестра заглядывает редко, а я уже и ложечку не удержу… постучать в стакан… Наверное, я умру — они совсем не лечат меня… Один пирамидон… Разве это лекарство?.. Заберите меня… О, как же я боюсь!..
Её хриплый шопот прервался, веки закрылись, и только не то стон, не то плач вырывался из груди. Сестра, открыла вентиль и поднесла мундштук шланга, из которого с шипением вырывался кислород, ко рту больной.
В голове Семёна — полное смятение. Ведь если не дежурит сиделка, то это — безобразие. А почему, действительно, один пирамидон? Человек может умереть, и никто,
В палату вошла главврач, заголила себе левую руку и молча указала на свои часики. Посетители оставили на тумбочке пакет с виноградом и отсчитали сестре «Кочерге» полтораста рублей, — дескать, купите, пожалуйста, нашей Людмиле всё, что будет надо. «Кочерга» зачем–то пересчитала деньги и согласно кивнула головой.
Когда снова вышли в вестибюль, главврачиха заглянула Семёну в глаза, оценивая, как корреспондент воспринял увиденное. Семён, в свою очередь, сообразил, что врачиха набивается на разговор и, молча согласившись, направился за ней на второй этаж в знакомый кабинет.
Ему не пришлось задавать вопросы. Когда он снял халат и сел в непритязательное казённое креслице, обитое коричневым дерматином, врачиха привычно поправила причёску и уверенно начала говорить первой.
— Я уже поняла ваши впечатления, товарищ…?!..
— Серба, — подсказал Сёма.
— … товарищ Серба. Мол, мерзавцы, забыли свой долг и тому подобное. Однако, я скажу вам всё, даже то, чего я, как врач, не должна говорить. Да–да! Не должна. Есть вещи, против которых мы бессильны. — Она зачем–то взяла со стола очки в изящной металлической оправе, протёрла их и осторожно устроила на носу.
— Волнуется, — подумал Семён, рассматривая лицо, с которого уже давно испарилась беззаботность. Он мог бы на многое возразить, но не стал её перебивать.
— Людмила Н. поступила к нам 12 июня, — продолжала главврач, как бы оправдываясь, — вот история её болезни. Если желаете, взгляните…
Она достала из застекленного шкафа немалый увесистый том и положила на стол перед Семёном.
— Сначала мы не догадывались, в чём дело, потому что при первичном опросе Люда сказала, что якобы простудилась под дождём. К сожалению, вначале симптомы совпадали с её объяснениями, и мы, не ожидая проблем, начали лечение, будучи уверенными, что лечим банальную пневмонию. Увы, через неделю картина болезни ухудшилась, и это вынудило нас строго поговорить с Людмилой и пересмотреть диагноз. Из-а её ложной стыдливости мы поздно узнали правду. У молодой женщины вспыхнул пенициллиновый сепсис, иначе говоря, кандидомикоз. А мы ещё усугубили его в первые дни, продолжая инъектировать антибиотиками. Вам, я вижу, непонятно? — Виновато улыбнулась она.
— Мы, врачи, как и медицинская наука в целом, пока ещё не совсем изучили данное явление. С некоторых пор грибки рода кандида, при безконтрольном употреблении, начали размножаться в ослабленных организмах пациентов. К сожалению, сейчас мы ещё не имеем никаких возможностей для борьбы с кандидомикозом, и пока что прогноз в большинстве случаев — летальный…
— Смерть? — Глухо переспросил Семён.
— Ну, да! — Устало подтвердила врачиха. — Вот почему мы и не применяем ничего. Мы бессильны и просто ждём…
— «Просто ждём», — пробормотал Семён. —
Неужели это правда, что врачи бессердечные существа, и так упрощённо относятся к человеческой жизни? Сёма вспомнил какой–то не то анекдот, не то случай с известным патолого–анатомом, который якобы аппетитно завтракал рядом со вскрытым им мертвецом. Даже рук не ополоснувши.
— Притерпелись, привыкли, — подумалось Сербе, — а Людмиле осталась неравная борьба с глазу на глаз.
Врачиха показала Сёме изрядную стопку книжек и журналов, громоздившихся на краю стола, и включила вентилятор с прозрачными пластмассовыми крылышками. Крылья слились в трепещущий диск, от которого потекла приятная прохлада.
— Вот, посмотрите, периодика. Я просмотрела с коллегами всю возможную литературу. Но единственное, что на сегодня есть в арсенале медицины, так это — нистатин. Применяется до сих пор экспериментально. Завтра, возможно, он будет в каждой больнице, но сегодня нистатина ещё нет. Вы считаете, что мы спокойно спим ночами? Вот. Послали телеграмму в министерство, в Киев. А вот ответ. «Нистатина нет, обращайтесь в Москву». В Москву… В Москву опаздываем, потому что Людмиле осталось немного. Вся надежда на молодость. Молодость не раз побеждала в ещё более безнадёжных случаях…
Семён словно на сковороде жарился, пытаясь сообразить, что к чему.
— А если её самолётом в Москву? — В отчаянии предложил он.
— Ну да, ну да, конечно… Вы, разумеется, правы, но она уже не перенесёт перелёта. Это абсолютно исключено.
— Так что же, вот так спокойно сидеть и смотреть, как угасает человек? — Дёрнулся Сёма. В начале разговора он не всему услышанному верил, считал, что врачиха умышленно искажает перспективу, но последние её высказывания убедили его в безнадёжности ситуации. И если внешне врачи хладнокровные и даже жестокие, то не прячут ли они под маской безразличия омытое слезами страдание, страдание от того, что нет сил и возможностей одолеть костлявую жницу? Но почему же тогда даже сиделка не наведывается к Людмиле? Или так нужно? Или уже и бабульке–санитарке больно и страшно у кровати обречённой молодой женщины? Ведь врачи ожидают её поражения в борьбе за жизнь с минуты на минуту…
— Я вам всё объяснила. Если вы действительно хотите сотворить похвальное дело, — продолжала насмешливо врачиха, — если вы действительно вознамерились поиграть в благородство, так разыщите тех, кто её действительно убил, кто насильно повёл её на криминальный, кто обманул её, в конце концов!.. И поймите, молодой человек, что душевная травма, обида и подлость убивают так же, как и пенициллин.
Семён попросил разрешения звонить главврачу, если будет нужно сделать уточнения, и на том распрощался.
Наденька и Маруся терпеливо ожидали его в вестибюле. Врачиха не поленилась спуститься вниз вместе с Сёмой, и приказала дежурной сестре беспрепятственно разрешать свидания этим молодым людям в своё отсутствие. Та доброжелательно усмехнулась, складывая халаты девчат.
Тройка выбралась на свежий воздух, и тяжёлые дубовые двери отгородили от них маленький, но такой жестокий мир болезней. Девушки отыскали нужное окно, однако сквозь двойную марлевую сетку ничего нельзя было рассмотреть. На крик никто не отозвался. А может быть и отозвался, но они не расслышали.