Вчера
Шрифт:
В поезде было привычно душно и смрадно. Народу набито до предела. Я скромно сидел у захлёстанного грязью окна старорежимного вагона явно царской постройки и даже не пытался что–либо за ним разглядеть — неохота было. Народ живо обсуждал позавчерашний запуск первого искусственного спутника Земли, а я безучастно молчал, думая о своей непредсказуемой теперь судьбе. Хотя в старших классах я зачитывался не только Жюлем Верном и Уэлсом, но и на самого Циолковского посягал, теперь тема покорения космоса вмоём мозгу, похоже, или вообще угасла или основательно приостыла. Суровая действительность, в которую я сам себя вверг, диктовала чисто пещерное, простое и неотложное — выживай, Сенька, а то пропадёшь за так!
Вечером приехал в Ряжск. Ударил первый морозец. Моё продувное пальтецо никак не грело, поэтому бегло
Интуитивно я чувствовал, что надо ехать в шахтёрские районы, где вечно нехватает рабочей силы. От Ростова рукой подать до города Шахты, а там уже можно попробовать легализоваться.
Через сутки я вышел на ростовском вокзале и сразу отметил приятную сухую погоду и градусов пятнадцать тепла. В этих краях жить можно! Но в дороге я сильно подковался по ситуации с работой и уже знал, что в Шахтах делать нечего, так как там в этом году пока нет расширения добычи угля. Основной упор партия делает на возрождение Донбасса и развитие Кузбасса. Подумав, я решил в Шахты не ехать. Полдня побродил по Ростову, который показался мне не очень приветливым, так как с обеда задул мерзкий холодный ветер, и я вскоре снова оказался на вокзале. Здесь выяснил, что через полчаса отходит поезд на Кривой Рог, и меня осенило. Во–первых, Кривой Рог — это как ни как моя родина по маме. Во–вторых, там ЮГОК — Южный горно–обогатительный комбинат, недавно вступивший в строй гигант социалистической индустрии. В-третьих, ЮГОК — это переработка и обогащение железной руды, что я, как несостоявшийся горный инженер, ценил выше, чем копание угля. Итак, я беру билет, бегу на перрон и через четверть часа уже еду в теплом вагоне в сторону родной Украины.
Не прошло и полутора суток, как я утром высадился на заплёванном перроне станции Кривой Рог. Наскоро чем–то буфетным перекусив, побежал в город определиться, какая здесь ситуация. На первом же щите объявлений красовалось несколько призывов идти на работу на ЮГОК и другие важные в народно–хозяйственном плане пидпрыемства (предприятия) славного Кривого Рога — железорудного Клондайка советской черной металлургии. Однако когда я добрался до отдела кадров ЮГОКа, то выяснил, что меня не могут взять по малолетству (16 лет!), разве что учеником токаря в ремонтно–механический цех при условии, что разрешит горком профсоюза рабочих горнорудной промышленности. Пришлось опять ехать через весь несуразно разбросанный прокопчённый город в профсоюз. Там я с ходу рассказал мающимся от хронического безделья защитникам рабочих, что я почти сирота, мама–москвичка умерла, а папа–грузин оказался только мастером строгать детей и заквасил меня, будучи в командировке в Москве по случаю торговли мандаринами в далеком 1940-м году. Поэтому, дескать, у меня и отчество на русский лад и ни слова по–грузински я не волоку и т. п. и т. д… Профдамы всплеснули руками и с лёту напечатали разрешение на трудоустройство меня учеником токаря «в виде исключения с учетом семейных обстоятельств». Попутно с меня взяли слово, что я немедленно запишусь в вечернюю школу в десятый класс, чтоб было у меня в жизни всё правильно.
Я обрадовался, но когда приехал на ЮГОК, оказалось, что уже конец рабочего дня и отдел кадров дружно погрузился в трамваи. Ночевать первую ночь мне пришлось на отвратном местном вокзале. Ещё не топили, и было сыро и холодно. Скамеек не хватало, а какие были, оказались заблаговременно оккупированы местными бродягами. В туалет было страшно заходить. В одном тёмном углу два наркомана (один без ноги, фронтовик) кололи друг другу в бедра нечто, возможно, морфий. После войны в результате ударной работы госпиталей морфинистов развелось навалом. Это были несчастные опустившиеся люди, калеки, подолгу провалявшиеся в госпиталях, перенёсшие не одну операцию, сплошь и рядом без рук или без ног, не принятые семьями, забытые партией и государством. Возможно, кто–то вовремя не доложил товарищу Сталину, и он не продумал этот
На следующее утро я пробился в этом туалете к умывальнику, кое–как промыл невыспавшиеся глаза и побрился, увлажняя щеки ледяной водой из крана, ужасным лезвием ленинградского завода «Звезда».
Добравшись трамваем до ЮГОКа, я к своему удивлению за полдня оформился на работу учеником токаря, отоварился в кладовой спецодеждой, (мне издали показали мой будущий токарный станок — гигант «ДИП-500»), получил направление в общежитие, заселился, оформил пропуск (фотка была припасена из сделанных в Москве на паспорт), и еле нашел силы добраться до своей комнаты в общаге.
Пожевавши батон с молоком из бутылки, завалился спать на застеленную свежим бельём кровать в довольно чистом, новом, ещё не загаженном общежитии, поскольку к 8 утра мне надо было уже явиться в ремонтно–механический цех и заступать в первую в своей жизни учебную смену. Общага была не то, что Стромынка, здесь всё было исполнено по–советски, так как имели дело с гегемонами (теперь и я один из них). В комнату вместе со мной вселилось ещё два пацана из Никополя, одна койка пока оставалась свободной.
Утром мы втроём проснулись с большим трудом, но кое–как сумели перекусить теми объедками, что остались на столе с вечера, символически умылись вечно холодной водой, лишь один я остервенело скоблил подбородок варварским ленинградским лезвием. Спецуху мне навыдавали вчера классную, что так было приятно, ибо я пообносился. Комбинезон, куртка, рабочие ботинки солдатского образца, даже новенькая тёмно–синяя, теплая, на вате фуфайка, что было так необходимо в условиях пусть относительно тёплой, но всё же зимы.
В битком набитом трамвае добрался до проходной и, непрерывно оглядываясь, боясь встретить каких–нибудь знакомых, добрался в толпе рабочих до своего РМЦ. Там понаблюдал немного и понял, что пропуск надо сдать в табельную. Так и сделал. Потом разыскал бригадира и спросил, чего мне делать. Он оглянулся, увидел у инструментальной кладовой дядька Дмытра, которого я после вчерашнего знакомства ещё не запомнил, и наказал моему мэтру за пару недель сделать из меня человека. Дмытро незлобно матюкнулся: «На шо мэни така нахаба?». Бригадир отвёл его немного в сторону и тихонько стал в чем–то убеждать. Сквозь шум запускаемых станков я слышал только отдельные полуслова–полуфразы. Он пересказал Дмытру ту легенду, которую я ему вчера при оформлении раза два слёзно излагал. «Ну пойми, пацан из неблагополучной семьи, полугрузин и тэдэ. Начал самостоятельную жизнь, а ты залупляешься, герой!». После этого осознавший, что от меня не открутиться, Дмытро повёл меня к своему станку. «ДИП-500» значит «Догоним и перегоним», а «500», кажется, наибольший диаметр обрабатываемых заготовок. Рядом гудело штуки три станков поменьше — «ДИП-200», наш же с Дмытром смотрелся гигантом и действительно впечатлял. Осмотрели станок, вокруг было чисто прибрано. Ночная смена сдала технику и рабочее место в идеальном порядке.
И пошло–поехало. Дядько Дмытро оказался заботливым учителем. Перво–наперво он спросил меня, как по–грузински сказать «… твою мать» и название мужского достоинства. Пришлось ему объяснить, что меня воспитала мама–москвичка, а от беспутного отца–грузина у меня осталась только фамилия.
— Цэ погано, — заключил Дмытро. — Батько повынэн буты…
За неделю я познал многое. Станина, суппорт, шпиндель, оправка, оснастка, резцы, заготовки, понятие о допусках и посадках, инструменты, стали, чугуны, много прочей трахомудии. Народ дивился изрядной понятливости шестнадцатилетнего Женьки Танинадзе, а я всем втолковывал, какой замечательный наставник дядько Дмытро.