Вдова

Парыгина Наталья Деомидовна

Химия была, как нескончаемая лестница: только осилишь один пролет, думается — конец, ан нет, всего лишь крохотная площадочка, остановись, набери побольше воздуха в легкие да подымайся дальше со ступеньки на ступеньку, и ни одной нельзя ни перепрыгнуть, ни обойти.

А судьба, будто испытывая Дашу на прочность, к суматошной круговерти ее забот подкинула еще одну: Даша вновь готовилась стать матерью.

Ночью разбушевалась гроза, какой давно не помнили в Серебровске. Молнии грозными

вспышками врывались в окна, гром сотрясал стены бараков так, что казалось: вот-вот они развалятся. И вдруг с нарастающим шумом хлынул ливень. С крыши падали тяжелые струи воды, мутные потоки понеслись по пустым улицам.

Даша спала крепко. Ни грома не слыхала, ни ливня. Василий проснулся, хотелось ему закурить, да боялся побеспокоить жену, лежал, терпел. Но когда пробился дождь в комнату, пали с потолка в углу тяжелые капли, пришлось встать.

— Что ты, Вася? — сонно спросила Дарья.

— Ничего. Спи. Гроза разыгралась.

Только теперь услыхала Дарья бушующий за окном водопад.

— Неужто опять потолок протечет? — с досадой проговорила она. — Только побелили...

— Протек уж...

Василий подставил в угол таз, кинул в него тряпку, чтобы тихо падали капли. Нащупал в темноте с вечера положенные на подоконник папиросы и спички, закурил.

— А я заспалась-то, — удивленно проговорила Даша. — И грому не слыхала. Гремел гром?

— Еще как!

И тут опять мигнула молния зелеными глазами, и гром грянул с такой силой, что задребезжали в окнах стекла.

— Я в детстве боялась грозы, — сказала Даша. — Да и теперь боюсь.

— Ко времени гроза. Хлеба только поднимаются. И травы в силу входят.

— А праздник, гляди, сорвется завтра.

Они долго лежали, прислушиваясь к шуму дождевых потоков. Даша вздрагивала от слепящих вспышек молнии, с опаской ждала ударов грома. Василий бережно обнимал ее.

— Не трусь, он не в нас целится...

К утру гроза отступила, и в свой срок поднялось на небо яркое, золоченое солнце. В лужах, разбрызгивая крылышками воду, весело плескались голуби.

Со всех концов Серебровска: из старых домов, из барачного поселка, из коттеджей потянулся принаряженный народ за город. Компаниями шли, и парами, и семьями; ребятишки, обгоняя взрослых и звонко перекликаясь, вприпрыжку спешили по дороге.

Костромины отправились всем семейством. Василий нес Митю, одетого в розовую рубашку и синие штаны с лямками, Даша шагала рядом, бабка Аксинья чуть поотстала.

Но Даша нарочно замедляла шаг, чтобы бабка Аксинья успевала за ними, и к лугу Костромины пришли в числе последних. Люди стояли вокруг просторного квадрата в несколько рядов, и ничего не удавалось разглядеть, только нарастающий, сильный гул доносился из-за плотной живой стены. И вдруг самолет будто по невидимой горочке скользнул над головами вверх, мелькнули колеса, и прямые, стрекозиные крылья. Мотор рявкнул на зрителей, так что Митя испугался и заплакал.

— Господи милостивый, тесно стало людям на земле, за птицами в небо потянулись, — ворчливо проговорила бабка Аксинья.

За

первым самолетом пролетели еще два и стали ловкой троицей кружить над землей. То треугольником летели, то выстраивались в ряд, то один оказывался под другими. Даша следила за самолетами, задрав голову вверх. Дивной и безобидной, будто игра огромных неведомых птиц, казалась ей небесная карусель.

— Эти на войне не сробеют, — вдруг послышался где-то у Даши за спиной мужской голос.

На войне?

Даша не обернулась взглянуть, кто вспомнил о войне, незнакомый голос был, но странным и ненужным показались ей эти слова о войне под мирным, чистым, спокойным небом в пестрой праздничной толпе. Хотя и Василий иной раз за газетами говорил о том, что неспокойно в мире.

В Германии власть захватили фашисты. Капиталисты точат зубы на Советскую страну.

— Валерий Чкалов тоже небось с этого начинал, — сказал Василий.

— Не иначе, — согласилась Даша. — И дальний путь первым шагом открывается.

Три самолета, вволю наигравшись в небе, стремительно улетели. На смену им появился один. Он летел поначалу невысоко, и голова летчика в черном шлеме видна была с земли.

— Ольга! — воскликнула Даша. — Это же Ольга!..

— Смотри, смотри, что выделывает! — послышался грубоватый и громкий голос Доры. — Ох, бедовая голова...

Наум Нечаев стоял в толпе, напряженно вскинув голову и козырьком выставив над глазами ладонь. Пытался и он, как эти парни, стать летчиком, да не пропустила медицина. Проклятое кресло! Может, они крутили его больше, чем нужно? Оказался слабее женщины... Вот! Началось...

Самолет легко, будто игрушечный, перевернулся через крыло. Еще раз! Наум, сам того не замечая, задержал дыхание. Ему хотелось закрыть глаза, не смотреть, не видеть этого кувыркания, жутко было за Ольгу. Самолет по крутой дуге скользнул вверх, и Наум с облегчением выпустил застоявшийся в груди воздух.

Увидев в переднем углу небольшую икону божьей матери с младенцем, Василий рассердился и крепко поспорил с бабкой Аксиньей.

— Я — коммунист, — доказывал он бабке, — нельзя, чтобы в моей квартире икона висела.

Бабка Аксинья, незлобивая и мирная, уступать Василию на этот раз не собиралась.

— Я твой партейный билет не трогаю, — заявила она, — и ты мою икону не трожь.

Даша предложила компромиссное решение: перенести икону в тот угол, где, отгороженная ситцевой занавеской, стояла бабкина кровать.

Но Василий не угомонился.

— Никто уж в бога теперь не верит, бабушка Аксинья. Одна ты веришь. Пропиталась религиозным дурманом.

Бабка вязала шерстяные носки к зиме, что ничуть не сковывало ее активности в дискуссии с зятем.

— Не одна! Много верующих на земле. Церкви поломали, так, думаете, и бога сковырнули? До бога не достанете. Бог как правил миром, так и правит.

— Миром люди правят, — веско проговорил Василий. — Люди города построили, машины придумали, науки открыли...