Вдова

Парыгина Наталья Деомидовна

Она была вдова. Отца у нее в империалистическую войну убили. Муж в гражданскую погиб. Сын с финской не вернулся. Еще два парня оставались, близнецы, лет по двадцати, с ними и жила. Даша сначала подумала — не с сыном ли ее каким беда, утонул, что ли... Но нет, оба сына были тут же, один от плетня отрывает Анисью, уговаривает:

— Мама, да будет вам... Перестаньте, мама. От людей стыд.

Другой парень стоял поодаль, возле поленницы, в распущенной рубахе, чесал затылок, не зная, что делать.

— Ой, сыночки мои родные,

на кого ж вы мать свою старую покинете, ой, пришло к нам горе лютое, не удержать мне сыночков моих, не спрята-ать...

Стояли на дороге кучкой мужики и бабы с непривычно суровыми лицами, не пытались уговаривать Анисью, не мешали ей голосить. Даша с Василием все еще не понимали, отчего воет Анисья. Подошли к людям, хотели спросить. Пастух Архип, не дожидаясь вопроса, сказал:

— Война. С немцами.

— С фашистской Германией, — пояснил Чернопятов.

— Ой, люди добрые, нагрянула война неизданная, разгуляется смерть ненасытная, слов не хватит горе наше высказать, слез не хватит беду нашу выплакать...

— Мама...

Из проулка показался Иван Хомутов, торопливо вошел во двор к Анисье, рванул ее от плетня.

— Хватит выть! Враг напал на нашу Родину, значит, будем защищаться.

Кто-то из баб вздохнул:

— Ох, война, война...

Даша слушала и все не понимала. Не понимала или не верила. Ведь в газетах писали — дружба у нас с Германией. Молотов в Германию ездил, с Гитлером говорил. И все так мирно вокруг... Коровы идут с поля, мычат у своих дворов. Молоком парным пахнет.

Но взглянула Даша на ребят — а они уж не те. Лица словно повзрослели, в глазах вопрос. Воем своим растревожила их Анисья. И до Дарьи вдруг дошло, что сынов своих живых Анисья, как мертвых, оплакивает. Овдовила ее война, осиротила, теперь парни уйдут на войну. И Василий...

— Вася!

Дарья ухватила мужа за локоть, прижалась к нему.

— Домой нам ехать надо, Даша, — сказал Василий. — Идем собираться.

Вечером Егор повез Костроминых на станцию. Тучи бродили над полями, темнили небо, но дождя не было.

Варя спала у Даши на руках, Нюрка в середине телеги свернулась калачиком на сене. Митя сидел, привалясь к отцу. И молчали все. Даша потом не раз думала: зачем же мы тогда молчали? Говорить бы, говорить, говорить. Но — молчали. То ли весть о войне в первый миг так пришибла, то ли уж знали они с Василием друг друга до последней кровиночки, и без слов каждый другого понимал.

О брате Даша не думала. Отвыкла от него. Одна мысль точила: «Заберут Васю на войну... Заберут Васю на войну. Заберут...» Неотвязно бьется в голове одно и то же, и страшно Дарье, боится она дальше думать, чтоб беду не накликать, а самой уж мерещится, что не воротится он. Тогда как же? Как же дети-то? И кажется, что кому-то надо объяснить, что дети у них, вон они, трое, мал мала меньше, нельзя Васе умирать, нельзя его убивать...

Вечер темный, молчаливый, ни огонька, ни звездочки

не видать. Тучи уж намертво затянули небо. Дождь начал накрапывать. И вдруг подумалось Даше, что, может, неправда это, никакой нету войны, так, ошиблись на границе, постреляют да перестанут.

— Вася, а может, не разгорится она, война-то?

Василий на это ничего не ответил.

— Митя уснул.

Только и сказал. Осторожно взял мальчика под коленки и за плечи, на телегу рядом с Нюркой положил, снял пиджак и укрыл их. А сам к Даше придвинулся.

— Трудно, — сказал, — придется тебе, Даша.

И опять молчали.

Даше казалось — дороге конца не будет.

— Да скоро ли станция?

— Вон уж огни, — ответил брат.

Тут и Даша увидела — верно, светятся вдалеке огонечки, мутно сквозь дождь светятся.

Доехали. Ребят разбудили, в вокзал увели. Вокзал был небольшой, две лавки всего стояли, бачок с водой. Лавки обе заняты. Дарья устроила ребят в уголке на полу. Егор не уходил, тут же топтался. Тронул Дашу за локоть:

— Поеду я, Даша... С ребятами надо побыть последние часочки.

Тут только сообразила Даша, что Егор тоже на войну собирается. Останется Клавдия с двумя ребятами. С тремя — третий вот-вот народится. Да что же это такое? Да неужто правда?

Будто впервые с тех пор, как в Леоновку приехала, увидала Даша брата. Сапоги его пыльные. Костюм серый, мятый, из дешевой простой материи. Картуз старенький. Лицо его печальное, тронутое мелкими морщинками.

— Егор!

Кинулась Даша брату на шею, припала к груди, заплакала. Егор погладил ее по плечам.

— Ничего, Даша. Ничего.

С Василием Егор расцеловался.

— Еще на фронте встретимся, — сказал Василий.

Егор серьезно ему ответил:

— Вполне возможное дело. Ну, поехал я...

Он тронул лошадь. Телега заскрипела. Недолго видела его Даша — скоро и лошадь, и телега, и Егор потонули в дожде и мраке. Только скрип колес слышался еще некоторое время. Потом и он пропал.

Собирала Даша солдата на фронт. По всей стране собирали мужчин на фронт жены, матери и сестры. Мыло, портянки, пару белья уложила Даша в заплечный мешок. Кружку эмалированную. Карточку семейную сняла со стены, обернула газетой, дала с собой.

В последнюю ночь оба не спали. Целовал Василий жену, гладил руками ласковыми, в волосы лицом зарывался. И все просил:

— Даша, воли над собой не теряй, что ни случится — не теряй воли, о детях наших помни. Маленькую береги.

Дарья свое твердила:

— Ждать я тебя буду, Вася. Ни на час единый о тебе не забуду. Любви нашей вовек не изменю.

Та последняя ночь чем-то на первую походила — когда в Леоновке, в недостроенном доме, под небом открытым сделались они мужем и женой. Не померкла любовь за девять лет, а окрепла, и словно бы одна душа была теперь на двоих. Война без пощады своим острым мечом ее рассекла.