Вдова
Шрифт:
Дарья теперь внимательно слушала защитника и удивлялась, как верно он говорит. Он лучше самой Дарьи понимал, что произошло с Митей, и судьи, казалось Дарье, теперь поймут, что больше во всем виноват не Митя, а Хмель, и не слишком строго накажут его.
Мать убитого парня сидела тут же, в зале. Она работала в войну в хлебном магазине, а теперь — в гастрономе, в кондитерском отделе. Она была белая, пухлая, благополучная, казалось, никакое несчастье не может за ней увязаться, никакие горести к ней не пристанут. И вот сидит на суде с красными от слез глазами,
Мать Мити мысленно упрашивает судей о самом снисходительном приговоре.
Мать Татарникова жаждет самого жестокого.
Десять лет! Десять лет...
Что ни делала Дарья, не выходили у нее из головы эти два слова. А направляясь с Нюркой к Мите на свидание, и вовсе ни о чем другом думать не могла. Сейчас Мите пятнадцать, а воротится из колонии в двадцать пять. Десять самых лучших лет. Вся молодость...
Нюрка не видала Митю после ареста и, когда его впустили в комнату свиданий, остриженного под машинку и бледного до желтизны, девочка в первый миг попятилась, как от чужого. Дарья дернула ее за руку:
— Поди, поцелуй брата, долго не увидитесь.
Потом сама она, поставив на пол кошелку с гостинцами, обнимала Митю, гладила его стриженую голову и плакала. Митя сурово уговаривал:
— Не надо, мам, не плачь. Отбуду срок, вернусь, на работу поступлю...
— Десять лет, — сквозь слезы твердила Дарья. — Десять лет ведь...
— Может, и не просижу десять. Работать буду, стараться. Говорят, за старание да за хорошее поведение сбавляют срок.
— Далеко увезут-то тебя? — вытирая концом платка лицо, спросила Дарья.
— Не знаю. Не говорят.
— С Хмелем в одну колонию?
— Нет, его — во взрослую...
Это было последнее их свидание. Ночью Митю увезли. Направляясь утром на завод, Дарья представляла себе стук вагонных колес и Митю рядом с конвоиром за перечеркнутым решетками окном.
Через несколько дней у нее шевельнулся ребенок. Дарья подкручивала вентиль парового подогрева, и только успела чуть повернуть малиновый штурвальчик, как ее маленький вдруг легонько толкнулся в животе, словно хотел своим робким движением помочь ей справиться с работой. Дарья вздрогнула и выпустила вентиль. «Дождалась, — подумала она, — дождалась... Шевелится уже. Да что ж это... Да на что он мне?».
После суда над Митей, когда увезли его, преступника, неизвестно куда, для Дарьи день померк, и одни несчастья чудились ей впереди. Она уж не ждала девочку, похожую на Варю. Родится мальчишка, будет опять хулиганить, дойдет, как Митя, до тюрьмы. Да на что ж ей опять такое? А если и девочка... Надо ее одной выходить, еще Нюрка не выросла, эту пока поставишь на ноги — сколько лет пройдет.
«Нет. Нет, — решила Дарья. — Не надо. Сегодня же побегу к Опенкиной».
«Живой ведь уж, — спохватилась она. — Заявлять о себе начал».
«Не хочу я. Не нужен он мне. С этими горя
Чтоб не передумать, Дарья после работы не пошла домой. Прямо кинулась к Ксении Опенкиной.
Ксения жила теперь далеко от завода, почти на краю города, но в своей прежней, перевезенной с кладбища избе. Еще перед войной завод надвинулся на кладбище, трехэтажный кирпичный корпус высился на месте прежних могильных крестов, но Ксения отказалась взамен своей избы взять комнату в новом доме. И директор завода распорядился перевезти ее избу и поставить на новом месте.
Упрямо оберегала Ксения от перемен свой незавидный, жалкий, но привычный угол. И война в разрушительном своем буйстве пощадила старую хибару. С завода Ксения ушла, раздобыв какие-то справки о больной печени, жила одиноко, тихо и незаметно, и только попавшие в беду бабы и девки знали дорогу на окраину города к хилой избе спасительницы.
Дарья добралась до Опенкиной в сгустившиеся сумерки. Два оконца тускло светились. «Дома», — обрадовалась Дарья. Миновав небольшой дворик, она постучалась в дверь.
Она давно не видала Ксению и удивилась, что вовсе не меняется хозяйка кладбищенской избушки: словно бы, с молоду состарившись, уже не старится больше, и все так же худа, и угрюма, и неряшлива.
— Здравствуй, Ксюша, — с наивозможной приветливостью проговорила Дарья. Придет беда, так поклонишься и кошке в ножки.
— А, здравствуй, — без удивления проговорила Ксения, с привычной бесцеремонностью скользнув взглядом по округлившемуся Дашиному животу. — Проходи.
Грязь, бедность, почти нищета сквозила из всех углов. Голый стол, покрытая какими-то лохмотьями кровать, ржавый умывальник над деревянной лоханкой... «Деньги за аборты лопатой гребет, а живет в этакой убогости», — удивилась Дарья.
— С просьбой я к тебе, — сказала она. — Научили добрые люди... Другим помогаешь и мне помоги.
— Ох, жизнь, жизнь, — скрестив руки на груди и прислонясь спиной к печи, хнычущим голосом проговорила Ксения. — Никому зла не делаешь, прибегут, плачутся, всякому хочешь услужить, а каждый раз беды страшишься. Доктора — они что. Живой ли останется, мертвого ли унесут — с них спросу нету. Потому — при медицине помер человек. А я вроде без ума делаю. Я не без ума! Не шевельнулся еще ребеночек-то? — прервав свои сетования, спросила Ксения.
— Шевельнулся сегодня первый раз, — призналась Дарья.
— Вишь как! Шевельнулся. Опасное это дело. Избавить тебя от ребеночка можно, а только уж в случае чего мне свою голову терять неохота.
— Понимаю я, — сказала Дарья. — Не выдам.
— Доктора! — презрительно проговорила Ксения. — Они, доктора-то, рази возьмутся за аборт, когда ребеночек уж шевельнулся? Хоть ты у них в ногах валяйся — не возьмутся. Тем более вовсе теперь аборты законом прикрыты. А куда бабам деваться? Ко мне бегут. Я одну от шестимесячного избавила, во как. И тебя избавлю, ничего. Ты не бойся. Одно только условие: ни-ко-му.