Вечно ты

Воронова Мария

Произнеся несколько прямолинейных, но не пошлых тостов, Лев вдруг разговорился с Валерией Алексеевной, преподавательницей физики, и через минуту оппоненты уже стояли у доски, благо вечеринка проходила в учебном классе, и азартно, скрипя и стуча мелом, выписывали какие-то формулы. Насколько Люда могла уловить своим гуманитарным умом, речь шла о перегрузках, которым подвергается летчик. Поняла она это потому, что Лев изобразил на доске человечка в кресле, иначе вряд ли догадалась бы. К дискуссии быстро подключился Сергей Васильевич с кафедры нормальной физиологии, и у Льва нашлось, что ему сказать и что возразить. Банальная коллективная пьянка внезапно превратилась

в интереснейшую научную дискуссию, за которой представители кафедры иностранных языков наблюдали с немым и слепым восторгом. Похоже, этот алмаз не так сильно нуждался в огранке, как думала Люда, и внезапно ей открылась простая истина – если человек не знает того, что знаешь ты, это еще не повод считать его дураком.

– Мы с ребятами завтра на Вуоксу идем, хочешь с нами? – перебила Варя ее воспоминания.

– Нет, спасибо, походы это не для меня.

– Да? А что тебе не нравится?

Люда пожала плечами.

– Правда, что? – не отставала Варя. – Ходить не любишь или в палатке ночевать?

– Не знаю, Варь, я ни разу не была в походе.

– Тогда как ты знаешь, что это не для тебя?

Люда снова пожала плечами, не зная, что ответить, ведь это само собой разумелось, что она домашняя девочка, скромная и чистая, и не станет предаваться свальному греху под дешевое вино и пошлые бардовские песни.

– Давай пойдем, – худая, как веточка, Варина рука стиснула ее плечо с неожиданной силой, – знаешь, как там здорово!

– Варь, ну какой из меня турист!

– Я потому тебя и зову, что в этот раз никаких навыков не надо. На электричке доедем, лодку возьмем, вот, по сути, и весь маршрут. А там на островке причалим, палатку поставим, и делай что хочешь. Никаких физических нагрузок. Ох, Людмила Игоревна, ты не знаешь, как там хорошо! Прямо вот сидишь и чувствуешь, как сквозь тебя мироздание протекает. Будто растворяешься в этой красоте…

Варя мечтательно вздохнула и тут же обматерила подрезавший ее грузовик.

Так заманчиво было согласиться! Увидеть красоты Вуоксы, о которых она столько слышала, но никогда не была, пообщаться с Вариными друзьями, окунуться в беззаботное студенческое веселье, которого она почти не видела в собственные студенческие годы, а главное, хоть на сутки выбраться из тягостной домашней обстановки, в которой каждая секунда словно колет тебя отравленной иглой… Хоть одним утром не красться в ванную, вздрагивая от каждого шороха с одной лишь только мыслью – привести себя в порядок и выйти из дому до того, как все проснутся…

Только нет у нее права на эту передышку. Мама правильно сказала, то, что по ее вине умер человек, не исправишь никакими извинениями, единственное, что Люда может сделать, – это не доставлять родным нового горя и волнений, а если она уйдет в поход с ночевкой, то мама с папой определенно будут волноваться. Поэтому надо терпеть.

– Подумай, Люд, ты точно не пожалеешь. Даже, если хочешь, мы с тобой на машине поедем, и я тебя сразу домой отвезу, если что-то не понравится.

– Зачем же я буду тебе отдых портить, – промямлила Люда, понимая, что забота о душевном спокойствии родителей для Вари не аргумент. Сама она такое вытворяла, что Лев, обладай он более тонкой душевной организацией, мог бы оказаться в психушке гораздо раньше и по вполне убедительному поводу.

Люда вообще не очень хорошо понимала, как это Варя живет, будто ничего не случилось. Гоняет на отцовской машине, тусуется с друзьями, домой ей почти никогда не дозвонишься. Если не на дежурстве, то или в гостях, или в аэроклубе, или вот в поход отправляется. Конечно, Варя ни в чем не виновата,

но все равно это неправильно, в семье горе одного должно стать общим горем, так же как и радость – общей радостью. По-хорошему, надо было бы с Варей об этом поговорить, но Люда все не решалась, не чувствуя себя вправе указывать девушке, как ей себя вести. Все-таки горе родной дочери сильнее, чем горе любовницы, пусть и без пяти минут жены. Только вот в реальной жизни значение имеют именно эти пять минут, а не все остальное.

Нет, в нормальной семье не должен один человек радоваться и веселиться, когда у другого беда, Люда хорошо усвоила это правило, еще когда училась в третьем классе. Тогда бабушка легла в больницу на плановую операцию по удалению желчного пузыря. Как раз на это время пришелся Людин день рождения, и отмечать его не стали. Люде до сих пор было немножко стыдно, что она не сразу поняла, почему ее лишают праздника, и по образному выражению мамы позволила себе топнуть ножкой. Тогда, кажется, она впервые испытала на себе все прелести бойкота. Вера пыталась за нее заступиться и даже подарить подарок, но мама не позволила. «Один пропущенный день рождения ничего не значит по сравнению с формированием правильных жизненных принципов, Вера, – сказала мама, – ребенок должен понимать, что семья – это единое целое, единый организм, беда каждого – это общая беда. А что она подружек пригласила, так это, знаешь ли… Подружки приходят и уходят, а родители остаются».

Люда тогда несколько дней проплакала в подушку, наказание представлялось ей жестоким и не то чтобы несправедливым, но каким-то несуразным, что ли… Не могла она постичь своим детским умом, как отмена праздника поможет бабушкиному выздоровлению, тем более что операция была плановая, прошла успешно и бабушкиной жизни ничто не угрожало. Потом только, уже взрослой, поняла, что дело не в этом.

Разве Льву будет приятно узнать, что, пока он сидел в психбольнице, возлюбленная одной рукой писала ему страстные любовные письма по двадцать страниц, а другой жила на полную катушку? Блаженствовала на природе, пропускала сквозь себя мироздание, в то время как Лев томился взаперти? Хорошо это будет? Конечно, нет! Так что Дщерь пусть живет как хочет, Лев уже привык к ее выкрутасам, а Люда разделит с ним судьбу настолько, насколько это возможно в данных обстоятельствах.

* * *

В лифте я думаю, надо не забыть сказать Паше, что его любимого генерала собираются лечить инсулином, и только перед входной дверью, достав ключи, вспоминаю, что Паши больше нет.

Такое со мной началось после сороковин. Увлекаюсь повседневными делами и забываю, что муж умер. Например, когда перегорает лампочка в люстре, я не иду за стремянкой, а думаю, вот Паша придет со службы и поменяет. Или если вдруг в мясном отделе выбрасывают печенку, я становлюсь в очередь, потому что Паша ее любит. А потом вспоминаю, что больше он ее не поест, и отхожу, к радости позади стоящих.

Если мне в тексте по специальности попадается сложное место или описываются варианты хирургического лечения, я поднимаю глаза от книги, чтобы уточнить у Паши, и только через несколько секунд понимаю, что он ничего мне не ответит.

Однажды мой мозг настолько запутался, что я решила попросить Пашу, чтобы отвез меня на кладбище…

Это немножко похоже, как поднимаешься по лестнице в темноте, заносишь ногу на следующую ступеньку, а ее нет. Или, может быть, так чувствует себя дворовый пес. Хочется убежать в прекрасный мир воображения, но цепь здравого смысла постоянно возвращает в будку реальности.