Вечное

Вересень Мара

Шерстистая зараза подошла, понюхала суп в тарелке, скривилась, мазнула мне кончиком хвоста по носу и упала со стола. Туц в четыре лапы, который был точно слышен даже у входной двери, сложно назвать спрыгиванием. Животное весом в условные 5-6 кило не могло по всем законам издавать такой звук при спрыгивании, но издавало. А еще жрало в три горла. И вопило. И растворялось в воздухе со скоростью звука, или так же возникало. Но дети любили Копатя, а Копать любил их. И меня иногда. Без особой взаимности. У нас было деловое соглашение.

Дальше по плану было

спать. Пробралась к подходу на верх с подлестничной стороны, но напрасно. Дверь в бывший кабинет папы и почти бывший Холина была открыта широко, так что с первых ступенек лестницы хорошо просматривался край стола с внушительным пакетом из информатория, где я спустила бездную прорву денег на просчет и визуализацию модели своей теории, описанной в благополучно сожженной магистерской. Видеть результаты труда было все равно, как я впервые увидела Марека в боевой форме – сладостный ужас.

И что делаю я, когда меня ждут великие свершения и академические высоты? Я говорю им – не сегодня.

Говорила я это уже порядочно времени, всегда закрывала дверь, но дверь все равно оказывалась открытой. Настырная слава не давала покоя, как ежеквартальный “темный сбор”. Такой специальный налог для практикующих темных, откуда в основном и выплачивались усмиряющие и примирительные, если некромант, к примеру, гоняясь за чьим-то беспокойным дедушкой, побеспокоил попавшийся на пути палисадник, магмобиль, веранду, дом… Насколько я знала, каждый уважающий себя темный всячески увиливал от уплаты в надежде на “а вдруг” до крайнего срока. И почти у каждого был свой коэффициент разрушительности.

Здесь скорбно помолчим.

И спать. Нет, сразу кабинет закрыть, а потом – спа-а-ать.

* * *

Спалось сладко, снилось интересно, просыпалось интригующе, если учесть, что именно снилось. И тут верхние 90+ прижали, в шею заурчали, ухо осыпали поцелуями и нежно прикусили мочку.

– Ма-а-ар... Ты, животное, что ты тут?.. Копать! Мать твою кошку! Фу, слюнявое чудовище…

Оттерев о подушку кошачьи нежности, в состоянии “ы-ы-ы”, набросила халат и, не заморачиваясь поиском тапок, пошлепала наружу, где ощущалась какая-то родственная активность. Проспала я часов пять, значит оба дитяти тьмы уже явились из школы и, судя по запахам, что-то сожгли на кухне.

Глаза открылись ближе к середине лестницы и открылись широко. Посреди холла, друг напротив друга, многозначительно растопырив полы плащей – короткий экстремально розовый и длинный проникновенно черный – стояли дочь и стажер с перьями. Причем ракурс и у меня, и у них был такой, что мне было совсем не видно то, что было видно им.

Но глаза все равно протереть хотелось, а мысли – прополоскать.

– А что тут происходит?

– Мы с Каем друг другу показали, – вдруг заговорила дочь, чем окончательно меня шокировала.

– Чего? Что показали?

– Хиих... Бусинки. Я ему свои бусинки, он мне свою.

– Чего? – я нащупала рядышком с собой перила, прислонила туловище и принялась тихонько сползать.

– Ма-а... Мастер Холин... Ну... Вот! – нашёлся стажёр

и, оттянув витой шнурок, поднял вверх болтающуюся на нем красную бусину. – Фамильная! У меня гранатовая, у сестры хаулитовая.

– У тебя еще и сестра?

– Ага, близнецы мы. У нас всегда по двое. Один тёмный, другой светлый.

"Два весёлых гуля", – тут же пропело у меня в голове. Рекламoроки – страшная вещь, застревают намертво.

– А какого гуля ты тут?

– Дневник по практике подписать.

– По четвергам не подаю.

– Сегодня среда.

– Глядь! – орнула я. – Копать! Зараза!

Кошак подкрался и, воспользовавшись моим отвлеченным состоянием, принялся шершавить языком пальцы на ноге.

– Лайм!

– Да мам? – тут же нарисовался на верхних ступеньках сын с моими тапками в руках. Он, как и Копать, обожал возникать из ниоткуда, шастая тенью с домьего попустительства.

– Ты это кормил?

Перехваченный за шкирняк кот пустил носом пузырик и поджал лапы зайцем, наглые зенки, прищурившись, косились мне за ухо.

– Э-э-э нет.

Теперь ясно было, откуда мне столько любви.

– Так покорми, иначе однажды он сожрёт что-нибудь не то и всем будет печально.

– Он сдохнет? – поинтересовалось доброе дитя.

– У вас не будет меня. Эй, стажер, как там тебя?

– Кай-Моран же, я же гово...

– Давай сюда свою графомань.

Я спустилась, отдала кота мечтательно улыбающийся дочке. Та молча направилась к кухне, кивком позвав за собой Лайма, тоже спустившегося и спустившего тапки. Только дети, переглядываясь как заговорщики, удалились, я спрятала облизанные ноги, взяла у детинушки замусляканную тетрадку, будто у него тоже дома кот. Пощелкала пальцами. Сообразительный парень тут же вложил в них ручку. Проглядывая отчеты, написанные неожиданно разборчивым почерком, я сквозь ресницы любовалась на красивое. Ну до чего хорош, пернатый стервец. И глаза лукавые смотрят прямо в...

– Ни стыда, ни совести, – вздохнула я тем, куда он смотрел.

– Не-а. Я темный. Мне не положено.

– Будем воспитывать.

– Кнутом или пряником?

– Лопатой!

– Мастер Холин, а вы со мной на кладбище пойдете?

– Обязательно, – многообещающе оскалилась я и шлепнула тетрадкой в широкую грудь. – И забей кокетничать с куратором, на оценку не повлияет, и я тебе в матери гожусь.

– Это вряд ли, максимум я ваш не очень младший брат, – заулыбался Кай.

– Исчезни, младший брат, пока я тебя по-сестрински не проводила.

– Это как?

– Пинками.

Стажер тут же нашел, где дверь, но не удержался и заглянул в тетрадку. Узрел наличие исправлений и отсутствие подписи и бровки домиком собрал. Но я была закалена браком, двумя детьми и котом. Кстати, что-то там, куда последние удалились, подозрительно тихо.

– Совести у вас нет, мастер Холин, – проныл Кай.

– Не-а. Я темная. Дальше сам знаешь.

Кай энергично закивал, развернулся к двери и… никуда не ушел.

– Э… мастер Холин, дверь не открывается.