Век

Стюарт Фред

— Вы отравите его! Прекратите это! Прекратите!

— Это просто касторовое масло, — отрезал Фаусто.

— Вы ведь убьете его, слышите, убьете его!

— Замолчите.

Она упала в кресло и застонала, разразившись рыданиями. Блассетти начал задыхаться.

— Пусть отдышится, — приказал Фаусто.

Фашисты отпустили старика. Тот наклонился, и его вырвало. Фаусто наблюдал. Когда Блассетти кончило рвать, он сказал:

— Влейте в него остаток.

Фашисты опять схватили писателя и насильно влили в глотку касторовое масло.

—

Дуче — спаситель Италии! — провозгласил Фаусто. — А те, кто выступает против него, — предатели государства, которые будут сурово наказаны. Ваша грязная книжонка конфискована, а ваш издатель оштрафован на пятьдесят тысяч лир. Вам же дается одна неделя на то, чтобы уехать из Италии навсегда. В противном случае вы будете привлечены к суду. Только ваша международная известность спасла вас от чего-нибудь похуже, чем касторка.

Старика снова начало рвать.

— Здесь воняет, — бросил Фаусто, — пошли отсюда.

Обойдя лужу на полу, он пошел к двери.

Синьора Блассетти подняла голову, по ее морщинистому лицу струились слезы.

— Свинья! — крикнула она и плюнула в него.

Фаусто стер с мундира слюну и вышел из комнаты.

* * *

Человек в элегантном черном костюме, в пенсне, с пышной гривой седых волос слегка откинул голову назад, закрыл глаза и заговорил нараспев:

— Карло, ты здесь? Ты здесь сейчас, Карло? Если это так, пожалуйста, поговори с нами. Мы ждем от тебя послания, Карло. Твоя мать здесь, и она хочет знать, все ли у тебе в порядке...

Тишина. Профессор Сальваторелли, проводивший спиритический сеанс в библиотеке виллы Фаусто в римском квартале Парноли, держал руки Нанды Монтекатини Спада на карточном столе. Глаза Нанды тоже были закрыты. Жалюзи на окнах были закрыты, пропуская слабые лучи неяркого зимнего солнца.

— Вы чувствуете что-нибудь? — прошептала Нанда, от волнения забывшая одно из правил профессора, запрещавшее разговоры во время сеанса.

— Карло, ты здесь? — повторил профессор. — Твоя мать так ждет, чтобы ты заговорил.

Нанда приоткрыла глаза посмотреть, что происходит, нарушая тем самым еще одно правило. Она увидела, как профессор напрягся, и почувствовала, что он крепко сжал ее руки. Потом он резко откинул голову и заговорил негромким фальцетом:

— Мама, это я, маленький Карло. Как ты, мама?

Нанда задрожала:

— О, дорогой мой, как хорошо слышать твой голос! У меня все хорошо, а как ты?

— Здесь холодно, так холодно...

— Милый, если бы я была с тобой, я бы согрела тебя... Радость моя, я так скучаю по тебе. А ты скучаешь по мне?

— Да, мамочка. Я по тебе очень скучаю. Здесь так одиноко... Мне не с кем играть здесь...

— Но тебе не страшно, милый?

— Нет, не страшно. Просто одиноко и холодно... Теперь я должен идти, мамочка. Я очень люблю тебя и скучаю по тебе.

— Я тоже по тебе скучаю, солнышко мое. А ты не можешь остаться? Не уходи пока.

— Нет,

я должен идти. До свидания, до следующего раза.

— До свидания, мой дорогой. До свидания.

Молчание. Она открыла глаза. Как обычно, профессор Сальваторини начал медленно расслабляться. Потом внезапно осел в кресле и выпустил ее руки из своих. Она достала платок из кармана своего нарядного черного платья и вытерла глаза. Затем встала и открыла жалюзи.

— Контакт состоялся? — спросил профессор, открыв глаза и выпрямившись в кресле.

— Да, — вздохнула она, — это было прекрасно.

— Отлично. Я чувствовал, что контакт получится. Вибрации были правильные, ну и, конечно, то, что это была вторая годовщина его смерти, тоже оказалось благоприятным моментом. Как он?

— Так же, как в прошлый раз, — ответила она печально. — Ему холодно и скучно. Одиноко. Бедный Карло, мой бедный малыш.

— Успокойтесь, успокойтесь. — Профессор погладил ее по руке и поднялся с кресла. — Вы же знаете, дети любят жаловаться. Я уверен, что пока он не рассказывает нам о счастливых моментах своей жизни там, но он расскажет. Они всегда рассказывают. О Боже, я опаздываю! — Он взглянул на золотые карманные часы. — В три часа я встречаюсь с графиней Сфорца. Боюсь, что мне надо бежать...

Он поцеловал протянутую руку Нанды.

— Дорогой профессор, — улыбнулась она, — вы делаете меня такой счастливой. И такой несчастной.

— Ах, синьора, у вас нет причины печалиться. Ваш сын жив, только он живет в другом мире, в другом виде. И сознание этого должно радовать вас. Должен ли я прийти снова на следующей неделе в это же время?

— Да, если я сама первой не позову вас раньше. И помните: вы должны посылать счета моему отцу, а не мужу.

— Ну разумеется, синьора. Я никогда не забываю столь важную деталь.

Он придержал двери и склонился в легком поклоне, пока она не вышла из комнаты. Он проследовал за ней в центральный холл, отделанный белым мрамором. Вилла была построена в XIX веке, но после того как Фаусто приобрел ее в 1925 году, Нанда продала или отдала на хранение всю старинную мебель и переделала весь дом в сверхмодном стиле — арт деко. Теперь новые вещи смешались со стариной, слегка дисгармонируя с ней.

Она двинулась, чтобы проводить профессора до парадного входа, в это время двери распахнулись, и на пороге появился ее муж в черной фашистской форме.

— Фаусто! — воскликнула она, внутренне напрягаясь.

Он запер двери и прошел через холл, глядя на профессора Сальваторелли.

— Я ждала тебя только завтра...

— Понятно. Мне казалось, я говорил тебе, что не хочу видеть снова профессора Сальваторелли в моем доме.

— Дорогой, он просто нанес мне визит...

— Ты лжешь, Нанда.

Он положил пилотку на кресло и обернулся к профессору, который явно нервничал.

— Профессор, в новой Италии нет места для шарлатанов, наживающихся на предрассудках таких слабых женщин, как моя жена.