Век
Шрифт:
Пока же посылаю тебе эту Библию. Я знаю, ты не очень религиозен, но, возможно, изучение Священного писания не только принесет успокоение твоей душе, но также поможет научиться читать как следует. Я особенно рекомендую тебе первую главу Второй книги Маккавеев. Дорогой друг, верь в мое глубочайшее сочувствие и искреннюю дружбу. Сильвия, княгиня дель Аква».
Капитан Замбелли фыркнул, вытер нос и печально посмотрел на Франко.
— Что, «дорогой друг», может быть, слухи о тебе и княгине не так уж безосновательны?
Франко стоял как каменный.
— Она мне не друг, — сказал он, — и мне не нужна ее проклятая Библия.
— Ах, мы не должны
— Зачем?
Замбелли пожал плечами:
— Кто знает? Вдруг княгине удастся вытащить тебя отсюда, я очень на это надеюсь: мне не доставляет никакого удовольствия видеть тебя здесь, совсем никакого.
Тут лицо коменданта осветила легкая улыбка.
— Однако любопытно, почему она рекомендовала тебе именно Вторую книгу Маккавеев? — спросил он, открывая Библию. — Из каких соображений? Я взял на себя труд прочесть первую главу, надеюсь, ты не возражаешь. В ней нет ничего, что могло бы служить просвещению. Впрочем, не совсем. Вторая книга Маккавеев, последняя книга Ветхого завета, довольно мрачный рассказ о гонениях против евреев во втором столетии до нашей эры. Но здесь княгиня очень тонко подчеркнула карандашом то место, где говорится о жрецах Нанеи, проникающих в храм через тайный вход. Как ты думаешь, почему княгиня подчеркнула именно этот абзац?
Капитан посмотрел на двух заключенных.
— Понятия не имею, — ответил Франко.
— Ты совсем не хочешь дать работу своему воображению! Не думаешь ли ты, что княгиня пытается указать на тайный вход в тюрьму? Или, более того, на выход?
Заключенные молчали.
— Или в этой книге тоже есть секретный вход?
Капитан закрыл Библию и вновь перевернул обложку. Форзац был изящно загнут. Замбелли провел пальцами по внутренней поверхности обложки.
— Интересно, — сказал он. — Думаю, внутри что-то есть. Неужели княгиня оказалась столь неоригинальна, что попыталась тайно переслать тебе что-то внутри обложки? В таком случае она, должно быть, не очень высокого мнения о нашей сообразительности.
Франко увидел, как комендант взял нож для разрезания бумаги, вставил под лист форзаца и отделил его от обложки. Под листом оказались пять купюр по тысяче лир. Взяв деньги, комендант помахал ими со скорбным выражением.
— Да, она так и поступила, — вздохнул он. — Попыталась передать тебе деньги, возможно, на подкуп охраны с целью побега. Такая старая уловка... И так много денег. — Он поднял глаза на Франко. — Увы, «дорогой друг», тюремные правила особенно строги относительно попыток тайной передачи денег заключенным. Деньги должны быть конфискованы в пользу государства, а заключенный — наказан. Туллио, раскуй Спада.
Не веря своим ушам, Франко уставился на Замбелли, а Жирный Туллио встал на колени, чтобы разомкнуть кандалы молодого человека.
— Но я же не имею к этому никакого отношения! — воскликнул Франко. — Как вы можете наказывать меня за ее поступок?
— Не в моих силах наказать княгиню, не правда ли? Туллио, посади его в одиночку на две недели. На хлеб и воду.
— Нет! — закричал Франко. — Ты ублюдок! Я же не виноват!
— Три недели.
— Сукин сын!
Франко буквально взорвался от ярости и отчаяния. Не отдавая себе отчета, он действовал инстинктивно, словно животное. Жирный Туллио уже разомкнул
— Туллио, отведи его в лазарет, — приказал он. — Когда извлекут пулю, посади Спада в одиночку на месяц.
Жирный Туллио с трудом встал на ноги, потирая затылок.
Филлипо Пьери видел, как охранник нетвердой походкой вышел из кабинета и ткнул прикладом Франко в спину. Из плеча раненого сочилась кровь.
— Вставай, сволочь! — проворчал Туллио.
Франко медленно поднялся. Он оглянулся и посмотрел сначала на Замбелли, потом на Филлипо.
— Увидимся через месяц, — попрощался он с другом.
Филлипо Пьери молча кивнул. Он словно очнулся от кошмарного сна.
ЧАСТЬ II
ДЕЛА ЛЮБОВНЫЕ
1890—1892
ГЛАВА 5
Двенадцатого ноября 1890 года Виктор Декстер, когда-то носивший имя Витторио Спада, постучав, вошел в кабинет своего приемного отца в «Декстер-банке».
— Вы хотели меня видеть, сэр? — спросил он.
Благодаря десяти годам жизни в Нью-Йорке и занятиям в вечерней школе, он говорил по-английски бегло и образно. В двадцать два года Виктор был высоким, худощавым и необыкновенно привлекательным. Его неродной кузен Родни Эллиот все еще звал его «вопом», и Виктор, со своими темными вьющимися волосами, безусловно, выглядел обитателем Средиземноморья. Но говорил он, как настоящий американец.
Здорово прибавивший в весе к пятидесяти двум годам Огастес оторвался от бумаг:
— А-а, Виктор! Садись, пожалуйста.
Виктор занял место перед его столом. Хотя враждебность приемного отца прошла с годами благодаря тому, что Элис неустанно превозносила достоинства Виктора, тем не менее Виктор и Огастес все еще сохраняли подчеркнуто официальные отношения.
Огастес снял пенсне и протер стекла платком.
— Как тебе известно, десятого декабря мы с женой даем рождественский бал для молодых Эллиотов. Хотя здоровье Элис оставляет желать лучшего, она настояла на этом, так как у нас есть бальный зал, а у Эллиотов нет. Но она сообщила мне, что ты не хочешь быть там. Могу я узнать почему?
— У меня занятия в вечерней школе.
— Да, конечно. Я знаю. Ты очень много работаешь, я очень доволен твоими успехами в школе и здесь, в банке, за последние два года. Но ведь говорят: умеешь работать — умей и отдыхать.
— Я знаю эту поговорку, сэр.
— В самом деле? — Огастес не переставал удивляться великолепному английскому Виктора, который поколебал уверенность банкира, что ни один иммигрант не сможет научиться говорить, как настоящий американец. — Послушай, мы с Элис думаем, что, хотя ты делаешь исключительные успехи — действительно исключительные, — твоя жизнь в обществе не... — Он замолчал, потом посмотрел Виктору прямо в глаза и продолжил: — Впрочем, нет, черт возьми, не так. Ты наш приемный сын. Тебе нужно появляться в обществе. Ты красивый юноша и мог бы принести немало пользы семье. Ты меня понимаешь?