Век
Шрифт:
— Черт, — прошептал Малыш Винни, — ты убил его.
Виктор посмотрел на Марко, лежавшего на спине, и увидел кровавую рану у него на горле, затем перевел взгляд на нож в своей руке: нож был в крови. Виктор смутно осознал: когда Малыш Винни ударил его и он дернулся от боли, нож вонзился в яремную вену на шее Марко. Виктор чувствовал себя так плохо, что не мог произнести ни слова. Стоя на четвереньках и молясь про себя, чтобы боль поскорее утихла, он уставился на человека, только что погибшего от его руки, гадая, не захлопнулась ли перед самым его носом Золотая дверь.
— Что
— Шутишь, что ли? — Малыш Винни не сводил глаз с Виктора. — Мы навесим это дело на евреев.
Виктор медленно поднялся и в изнеможении прислонился к кирпичной стене, потом посмотрел на Марко, кровь которого испачкала ему лицо и манишку, и бросил нож.
— Я не убивал Марко, — сказал он, желая только одного: чтобы земля перестала кружиться под ногами. — Ты ударил меня между ног...
— Да нет, это ты убил его, Виктор, — ответил Малыш Винни. Подойдя к трупу, он обмакнул два пальца в кровавую рану. — И мы не дадим тебе забыть об этом.
Выпрямившись, он приблизился к ничего не соображавшему Виктору, которого все еще мутило, и с ухмылкой на ангельском лице приложил измазанные кровью пальцы к своим губам. Потом, привстав на носки, поцеловал окровавленным ртом Виктора в губы.
— Теперь ты один из нас, — негромко произнес Малыш Винни.
Отшвырнув его, Виктор согнулся, и его вырвало.
— Итак, ты вернулся домой, — прошептала Элис, с улыбкой глядя на Виктора. Возбуждение, охватившее ее после примирения Виктора и Огастеса, ослабило ее, заставив лечь в постель. Но ни кашель, ни боль, ни озабоченное лицо врача не могли испортить это сладостное для нее мгновение.
— Я вернулся домой, — подтвердил Виктор. Но был ли дом Декстеров действительно его домом? Разумеется, Виктор уже не мог оставаться у доктора Диффаты после того, что случилось накануне ночью. Кровь. Он, Виктор, стал убийцей. Случайно, конечно, но все же теперь на его руках была кровь. Ужас ночного происшествия преследовал его.
— Я так счастлива, — сказала Элис, — так счастлива, что ты вернулся, я очень тосковала по тебе.
Она закрыла глаза, и через мгновение он понял, что она погрузилась в сон. Виктор наклонился и поцеловал ее в лоб, потом повернулся и взглянул на Огастеса.
— Можно с вами поговорить? — спросил он.
Они вдвоем вышли из спальни.
— Вы рассказывали мне, что начало вашему состоянию положили украденные драгоценности, — начал Виктор несколько минут спустя.
Они сидели друг против друга в библиотеке. Огастес курил сигару, с интересом наблюдая за сыном. Банкир понимал, что Виктор чем-то обеспокоен.
— Это правда, — согласился Огастес.
— Вы поступили честно, рассказав мне об этом. Теперь пришло время и мне кое в чем честно признаться. — Он произнес эти слова, уставившись на ковер, а затем посмотрел отцу в глаза, гадая, как тот отреагирует. «А вдруг, — думал он, — мое признание все разрушит?»
— Прошлой ночью я угодил в драку, — сказал он спокойно, — не по своей вине, на меня напали. Это произошло в Бруклине. Как бы то ни было... —
— Что случилось, Виктор?
— Я... убил человека. Случайно, но все-таки убил.
Огастес с безучастным видом продолжал посасывать сигару, на кончике которой то вспыхивал, то тускнел пепел.
— Ты был со своими итальянскими друзьями?
— Да.
— Полиция знает?
— Нет. И не узнает. Мои приятели ее не любят. Но я хотел, чтобы вы знали: я убил человека.
Огастес помолчал. «В конце концов, он мне не сын, — думал он. — В его жилах течет другая кровь. Сицилийцы... Насилие и страсть к убийству у них в природе...»
— Я рад, что ты открылся мне, Виктор, — наконец произнес Огастес. — Верю, что ты убил защищаясь. Давай не будем больше возвращаться к этому делу.
Виктор посмотрел на приемного отца, удивленный его спокойствием. Неужели то, что с ним случилось, не имеет никакого значения? Но что-то внутри его подсказывало, что это не так.
Элис Декстер умерла десять дней спустя. Виктор находился у ее постели до самого конца. Последние слова Элис были обращены к нему: «Мой сын», Когда женщина, привезшая его в Америку, умерла, Виктор дал волю своему горю. «Сицилийцы, — думал Огастес, глядя на него сухими глазами, — этот народ слишком эмоционален, неустойчив. Слезы, насилие, кровопролитие... Но он мой сын. Или все-таки нет?»
ГЛАВА 11
Тюремный дневник Франко Спады.
12 августа 1892 года. Яначинаю этот дневник в память своего дорогого друга Филлипо Пьери, умершего в понедельник, два дня назад, от теплового удара, как решил этот некомпетентный идиот доктор Мантури. Да, на нашем проклятом, вонючем острове-тюрьме очень жарко, и Филлипо умер в каменоломне, но тепловой удар только довершил разрушительную работу двенадцати лет страданий от звериной жестокости, отвратительного питания, грязи, непосильного труда и самого страшного — отчаянно медленного течения времени. О Боже, как мучительна эта нескончаемая череда дней, месяцев, времен года, лет! Я в Сан-Стефано уже двенадцать лет и девять дней — всего 4389 дней без учета високосных лет. Но к чему считать? Почти все эти дни и ночи, за исключением проведенных в одиночке, я был рядом с Филлипо. Вместе с ним я работал, ел, пил, разговаривал, мочился, короче, занимался всем на свете, кроме разве что секса.
Иногда мы с Филлипо даже обсуждали эту проблему. Здесь мужеложство обычное дело, но мы любовниками не стали. Бог знает почему. Возможно, причиной было не только обоюдное отвращение к мужскому сексу, но и боязнь разрушить свою дружбу — единственное, что давало мне силы жить с ужасным сознанием, что до конца своих дней мне не уйти с этой проклятой, забытой Богом скалы. У нас здесь говорят: у Бога был камень в почках, этот камень вышел и упал в море, став островом Сан-Стефано.
О Филлипо, Филлипо, милый друг, как же я тоскую и скорблю о тебе! Но ты по крайней мере уже свободен!