Шрифт:
Корабль Дика называется «Звезда Востока». «Звезда Востока» возвращается из Бомбея. Перри знает, что корабль прибудет утром, но также знает, что сначала Дик поедет домой, к жене и сыну, и Перри сможет обнять его только поздно вечером, ближе к ночи, когда в окна бара будут глядеть электрические фонари, а Перри будет поднимать стулья и, перевернув их, ставить
До того момента, как он наконец сможет обнять Дика, ещё много-много часов, минут и секунд. «Времени целый рундук», - как любит говорить Дик. И Перри мог бы проснуться позже (на работу он ходит обычно к четырём часам дня), но он встаёт в пять утра, когда на улице совсем темно, небо ещё не занялось розовым и оранжевым, а опоры Бруклинского моста, которые он каждый день видит из окна своей крошечной каморки на Атлантик авеню, едва можно различить в густом влажном сумраке ноябрьского утра. Перри так привык к ним, сжился с этими опорами, что даже когда в темноте невозможно угадать их силуэты, он будто чувствует их, уверен, что они есть и они на месте - гигантские крепкие ноги каменного исполина.
У Дика большие серые глаза под тяжёлыми нависшими веками, выступающие надбровные дуги, широкий нос с глубокой переносицей, крупный рот и щель между двумя передними зубами. У Дика широкое лицо и сероватая кожа со следами от оспин на щеках и висках, огромные шершавые ладони с пожелтевшими от табака пальцами, толстая шея, и грудь такая, что не обхватишь руками. Дик в прошлой жизни мог быть быком или буйволом со свирепым разветвлением мощных рогов на чёрной внушительной голове. Дик в прошлой жизни мог быть самим Зевсом, Громовержцем в обличье быка. Но в этой – в этой Дик – дух Бруклинского моста. Перри в этом не сомневается. Дик-Исполин, Мост-Великан.
Дик ходит в море. На большом торговом судне. У Дика прелестная маленькая жена. Француженка. Марион.
У Дика сын. Филипп. Шестилетний мальчишка.
Перри их любит - Филиппа, Марион. Так же, как Дика. Не меньше, чем Дика, лишь потому, что Филипп и Марион - его сын и жена. Первый раз Перри видит их воскресным утром на бруклинском блошином рынке. Дик обмолвился накануне, что они туда собираются. Марион обожала всякие милые
Перри не думал, что будет за ними следить. Следовать тенью от самого дома. Но ему невыносимо хотелось, совершенно непреодолимо - увидеть Дика. Они и так виделись слишком редко, и потом каждый раз их разлучал океан! Какая это была мука и какая тоска! Месяцами - не слышать, не чувствовать, не прикасаться! И Перри был готов стать тенью, чтобы только ещё раз в толпе ненароком посмотреть на Дика и после – вдохнуть полной грудью холодный воздух, чтобы расправились лёгкие.
Сначала Перри видит их со спины - Филиппа и Марион. На ней тёмное синее пальто и маленькая чёрная фетровая шляпка. Марион идёт под руку с Диком, а Филипп держится с другой стороны. На нём высокие шерстяные полосатые гольфы, серое пальто и коричневая мягкая бархатная кепка. Время от времени он подпрыгивает, не выпуская из своей руки материнскую ладонь. Филипп рослый - высокий мальчишка. На рынке Перри удаётся его разглядеть. Черты лица совсем не те, что у Дика: заметно тоньше, мягче, изящнее - унаследовал от матери, зато от отца досталось крепкое, ладное, сильное тело. Отец-громовержец, воплощённый в Дионисе-сыне. Перри про себя улыбается…
В плаванье Дик пишет Перри редкие письма. Перри их обожает. Благоговеет перед этими строчками. Прижимает к себе, пытается среди запаха океана, почтовых вагонов и десятков чужих рук уловить запах Дика, его кожи, волос и тяжёлого пота.
В этот раз Перри получает два письма.
Первое:
«Дорогой мой Перри!
Как дела, дружище?
Мы ещё в пути. Задерживаемся из-за шторма. Должны уже были быть в Бомбее, но теперь сидим, словно птицы по клеткам. Шконка, стол, стул, рундук. Ох, Перри! Как мне это осточертело!
Конец ознакомительного фрагмента.